Как пройти от коммунизма

25 лет назад начался распад социалистического лагеря.

Как пройти от коммунизма
Крушение СССР было последним и самым мощным, но далеко не единственным аккордом в исторической композиции под названием «Падение восточного блока».

Первые же раскаты грома над «социалистическим содружеством» прогремели еще до прихода к власти последнего советского генсека. Это был кризис начала 80-х годов в Польше, когда в противостоянии оппозиционному профсоюзу «Солидарность» Коммунистическая партия вынуждена была потесниться, во имя собственного спасения дав дорогу военным (пусть и с партбилетами), установившим жесткий авторитарный режим. Ровно 25 лет назад, 13 декабря 1981 года, возглавивший этот режим генерал Войцех Ярузельский объявил о введении в Польше военного положения. Именно эту дату можно считать началом конца соцлагеря, хотя в тот момент казалось, что «Солидарность» проиграла и Польша вот-вот вернется в стройные ряды собратьев по развитому социализму.

Путь от прихода к власти генерала Ярузельского до избрания президентом его тогдашнего главного оппонента, лидера «Солидарности» Леха Валенсы, что означало окончательный крах социализма в Польше, занял почти десятилетие. Британский историк и публицист Тимоти Гартон Эш, наблюдая в конце 80-х за падением восточноевропейских режимов, сострил: «То, для чего в Польше потребовалось 10 лет, в Венгрии заняло 10 месяцев, в ГДР – 10 недель, а в Чехословакии – 10 дней». Добавим, что в СССР этот срок оказался еще меньшим – три дня в августе 1991-го, после которых власти КПСС уже не было, хотя советское государство формально просуществовало до декабря.

Темпы падения коммунистических режимов были неодинаковыми, и столь же разными оказались пути, которыми пошли после тех событий бывшие обитатели соцлагеря. Причем темпы и глубина перемен не были прямо пропорциональны скорости антикоммунистических революций. Пожалуй, наиболее яркими деятелями этих революций были три первых посткоммунистических президента своих стран – Лех Валенса в Польше, Вацлав Гавел в Чехословакии (а после ее распада – в Чехии) и Борис Ельцин в России. Именно они и возглавлявшиеся ими государства, наверное, могут считаться указателями трех дорог, по которым пошло большинство бывших соцстран, и трех моделей общества, которые там возникли за последние 15–17 лет.

В Чехословакии большая часть общества, пусть с облегчением и надеждой, но в целом пассивно наблюдала за революционными событиями, развернувшимися почти исключительно в Праге. Либеральные идеалы творцов «бархатной революции» на первый взгляд возобладали после ее победы, а многие недавние диссиденты и просто новые люди пересели в кресла министров, депутатов и чиновников президентской канцелярии.

В действительности, однако, с прежней коммунистической верхушкой был заключен тихий компромисс. В Чехии (Словакия после распада федерации в 1993 году пошла несколько иным путем) приняли закон о люстрации, способствовавший быстрой смене политической элиты. Бывшие члены политбюро и ЦК КПЧ были вынуждены «выпасть» из политики, и даже новую Компартию, не запрещенную и умеренно популярную, возглавили люди, занимавшие при прежнем режиме скромные посты.

Зато перед представителями «старых структур» благодаря прежним связям открылись почти неограниченные возможности в бизнесе, и сегодня среди самых богатых людей Чехии немало представителей прежней номенклатуры, их родственников и друзей.

На политическом уровне, однако, в стране возникла вполне европейская парламентская демократия, которая работает не без проблем и сбоев, но все же почти ничем не напоминает «добархатные» времена. Бывшие коммунисты, ставшие капиталистами, приняли не ими заведенные правила игры, которые дали им возможность подняться по лестнице, ведущей к высокому социальному статусу. На президентском посту бывшего диссидента Гавела сменил в 2003 году Вацлав Клаус, который диссидентом не был, но и в Компартии не состоял, а в 90-е годы снискал репутацию технократа и отца экономических реформ.

Президентство бывшего гданьского электрика Валенсы многие поляки до сих пор вспоминают как скверный анекдот.

Символ сопротивления коммунизму оказался неважным руководителем государства – слишком непоследовательным, своенравным, упрямым да и, откровенно говоря, малообразованным.

Неудивительно, что в 1995 году он проиграл президентские выборы Александру Квасьневскому – говорливому и обаятельному бывшему комсомольскому аппаратчику, занимавшему второстепенный пост в последнем коммунистическом правительстве Польши. На уровне правительственном и парламентском в стране также начался политический пинг-понг: к власти приходили то умеренно левые наследники польской Компартии (ПОРП), то их правые оппоненты из числа преемников былой «Солидарности».

При этом реформами худо-бедно занимались те и другие, но и заключали сомнительные политические и хозяйственные сделки, и откровенно воровали те и другие тоже. В результате польская элита превратилась в причудливую смесь бывших коммунистических аппаратчиков, экс-диссидентов, нуворишей, представителей интеллигенции, популистов от сохи (вроде нынешнего вице-премьера Анджея Леппера) и молодых либеральных технократов. Братья Качиньские, шедшие в 2005 году на выборы под лозунгом «четвертой Республики», то есть кардинального очищения и обновления режима, судя по всему, пока очень далеки от этой цели. Их правление вызывает у многих поляков не меньшее разочарование, чем власть их предшественников – левых и правых. Из всех стран, вступивших в ЕС два с половиной года назад, Польша остается, наверное, самой посткоммунистической по духу,

если считать одним из главных признаков посткоммунизма разрыв и взаимное отчуждение между большинством общества и теми, кто претендует на звание его элиты.

Про эпоху Бориса Ельцина знают все, кто жил в России в 90-е годы. Выводы же о том, чем она стала для страны, зачастую делаются прямо противоположные. Как бы то ни было, с точки зрения смены элит, являющейся важным признаком любого социального переворота, «четвертая русская революция» оказалась половинчатой и непоследовательной. Кардинальных перемен на верхних этажах общества, на позициях, дающих обладание властью, деньгами и собственностью, по большому счету не произошло. «Окно неограниченных возможностей», приоткрывшееся было в начале 90-х (и то лишь для тех, кто сумел выжить в условиях предельно жестких и не слишком последовательных реформ), довольно быстро захлопнулось. Система власти, политической и экономической, благо в России они сращены весьма тесно, приобрела клановый характер.

Смена хозяина в Кремле семь лет назад привела лишь к новой расстановке сил между кланами, но не изменила саму олигархическую структуру власти-собственности.

Экономическая деградация России, превращение ее в преимущественно сырьевую страну только благоприятствуют такому положению дел: для того чтобы обладать реальной властью, в такой стране достаточно контроля за относительно небольшим количеством объектов ключевого сектора экономики. В то же время олигархия, какую бы внешнюю форму она ни принимала – «управляемой демократии» или откровенно авторитарного режима, неизбежно ведет к увеличению числа потенциально недовольных, которые чувствуют, что возможности их социального роста ограничены. Достаточно даже не слишком глубокого кризиса, чтобы скрытое недовольство прорвалось наружу.

Разница между тремя описанными путями от коммунизма определяется неодинаковыми стартовыми условиями разных стран, их масштабом, экономическими условиями и историческими традициями.

«Чешским» путем пошли кроме самой Чехии столь же небольшие и изначально довольно благополучные страны – Эстония, Словения, Латвия.

Гораздо большее число бывших соцстран свернули либо на «польский» (Венгрия, Словакия, Хорватия, Болгария, Литва), либо на «российский» путь (большинство постсоветских республик, возможно, также Сербия и Румыния). Эта классификация, конечно, в значительной мере условна. Тем не менее она помогает понять, чем могут быть чреваты незаконченные революции и половинчатые реформы – вне зависимости от того, длились они 10 лет, 10 месяцев или 10 дней.

Gazeta.ru.







15:02 12/12/2006




Loading...


загружаются комментарии