Исповедь наёмного солдата

Он пел в Оперном и Театре музкомедии. Работал водолазом. Но в итоге стал наемником.Последний раз минчанина Андрея я видел 12 лет назад в Боснии в разведывательно-диверсионном отряде наемников “Белые волки”.

Исповедь наёмного солдата
— Здраво, дружа! — на автобусной остановке резануло слух до боли знакомое сербское приветствие.

— Андрей?! Сколько лет?! — Мне показалось, что он изменился. На войне у него глаза горели. Теперь они были какие-то потухшие.

....Мы сидим, пьем кофе, Андрюха вспоминает не только боснийскую эпопею, но и всю свою жизнь.

— Я ведь не сразу в наемники подался, — начинает он. — После школы у меня была большая перспектива, связанная с музыкой. В самой школе тоже нарадоваться не могли — музыкант, спортсмен... Долгое время занимался борьбой, музыкой по классу вокала. Эдакая романтическая натура! Я очень хорошо пел, меня обучали неплохие педагоги. Поработал в Оперном театре в спектакле “Пиковая дама”, позже стал петь в Театре музкомедии. Мой педагог по вокалу Сергей Дмитриевич Костин как раз тогда и был
директором этого театра. Я работал, одновременно учился в глинковском музыкальном училище.

— Работал, чтобы были деньги?

— Конечно, хотелось же самостоятельности. Тем более что целый день я был фактически свободен. Утром репетиция, вечером — спектакль. Но деньги платили очень маленькие, иногда приходилось даже брать в буфете в долг. Три года проучился в училище, бросил... Чувствовал, что не мое. Поискал себя на разных работах — то же самое. Все вроде получалось, но — не мое. Неинтересно было. Вот тебе нравится твоя работа, ты ее любишь. А я не мог найти свое, не понимал, что мне нужно. Закончил курсы водолазов,
пошел работать спасателем на Цнянское водохранилище. В общем-то, эта работа более-менее нравилась. Единственное, что было тяжело, — это не спиться. А пили там все. Много и постоянно. Особенно летом. Там же я и познакомился с водолазом Вахтангом.

— Грузин?

— Абхазец. Он был постарше меня. Ему около 35, мне — всего 20. Жена Вахтанга — минчанка, сам он частенько ездил на родину. Однажды уехал, приезжает обратно... с простреленной ногой. Но мне же интересно, что да как. Начал расспрашивать, Вахтанг говорит: “Где ногу прострелили? Война у нас идет. Убивают нас со всех сторон”. Романтичнее и воинственнее человека, чем я, в тот момент, наверное, не было. Не хотел я пить с водолазами. Начал расспрашивать у Вахтанга, как туда попасть, как проехать, кого спросить. Тот все объяснил. И буквально через два дня, никому и ничего не сказав, я выехал из Минска. Какая-то глупая романтика делала свое дело, тогда я ничего не боялся. Ехал, можно сказать, в никуда, неизвестно к кому.

— И родителям ничего не сказал?

— А зачем их травмировать? Мама работала директором магазина, у нее своих проблем хватало. Взял билет до Адлера, добрался туда. Ночь провел на вокзале, а рано утром пошел в то место, о котором мне говорил Вахтанг. Перешел мост через реку, разделяющий Россию и Абхазию. В тот момент, когда я ехал, а это была весна 1993-го, бои уже проходили где-то, наверное, между Сухуми и Новым Афоном. Россияне долго не хотели меня пропускать, но я сказал, что у меня там брат, которого нужно забрать. Уговорил, одним словом, солдатиков, меня пропустили. На абхазской стороне тоже остановили на КПП, я им сразу же объяснил, зачем сюда приехал. Вызвали местное ГБ, начали проверять по полной программе. Пока беседовали, сыпанули чего-то в чай, чтобы задурманило, подбросили какую-то бумажку с номером. Спрашивают: “Откуда бумажка?” А я откуда знаю, откуда эта бумажка. Проверка, короче. Водили по кабинетам,
попугивали... В конце концов, я уже не выдержал и высказал все, что думаю. Сразу же извинились, выписали направление в часть. Где-то сутки я провел еще в приграничном районе. И увиденное, конечно же, сразу шокировало. Сгоревшие дома, безногие молодые люди...

— Как тебя приняли в подразделении?

— Автостопом на “Волге” с какими-то местными доехал до Гудауты. Именно туда, в пионерский лагерь “Солнечный берег”, и было мне выписано направление. Приехал туда, батальон в это время находился на сопках. Были только раненые, хозвзвод и командир разведроты Вино Ражбо.

— Спрашивал, зачем приехал?

— В душу не лез — приехал и приехал. В батальоне, куда меня направили, из трехсот человек абхазцев было, может быть, процентов двадцать. В основном воевали русские, белорусы, чеченцы, даже казахи. Как ни странно, азербайджанцы. У всех одна и та же история, — все приехали воевать.

— За деньги?

— Думали, что за деньги. Но мне на КПП гэбэшники сразу же сказали: “У нас денег не платят, если хочешь — уезжай”. У меня, конечно, интерес к деньгам был, но поворачивать назад тоже уже было поздно. Был какой-то чисто спортивный интерес — что такое война, как научиться воевать? Поэтому об “окладе” можно было забыть. Выдали какую-то легонькую одежду, дали пулемет РПД какого-то убитого солдата. Пару дней шли тренировки, пристрелки. Говорили так: “Все вы — пушечное мясо. Захочешь выжить — выживешь. Захочешь заработать денег — заработаешь. Это война”.

— Что это был за батальон, в который ты попал?

— Отдельный мотострелковый батальон с разведротой, которая наводила ужас на всех. Туда меня позже и определили. Рота состояла преимущественно из чеченцев, ее задача — брать сопки. Командовал Вино Ражба, в роте было 24 человека. Из белорусов я был один. Прошло пару дней подготовки, а вскоре забросили и на первую акцию — взять сопку. Днем поработала артиллерия, мы пошли ночью... Врут те, кто, приезжая с войны, храбрится. Было очень страшно! Первые подъемы в горы, первая кровь... Но со временем привыкаешь ко всему.

— Как-то ты рассказывал мне, что там же встретился и с Шамилем Басаевым...

— Как с тобой сегодня, кофе пил. Но я с ним не воевал, они действовали на стороне абхазцев на соседних сопках. Рассказывали, что они приехали группой из Пакистана, где прошли спецподготовку, а в Абхазию приехали вроде как потренироваться. И в отличие от других получали неплохие деньги.

— Самое страшное для молодого человека, впервые попавшего на войну, — первый бой?

— Не знаю, лично для меня был страшен рукопашный бой. Тоже была акция на высоте Хавьюк, во время которой попали в засаду. Пришлось рассредоточиться, мы практически разбежались по этой сопке. Нас окружили и стали вылавливать, как мышей. Там даже десять Рэмбо ничего не сделали бы, надо было уходить. Пришлось прорываться врукопашную. Разделся почти догола, обмазал себя грязью, чтобы тело было скользкое, — и вперед. Помню, что сцепился с одним грузином и покатился с ним вниз по
кустарникам и шипам. Помню, что у него, как и у меня, в руке был нож. А рука у грузина, как у меня шея! Наверное, мне просто повезло... А может быть, просто сильно жить хотел? А может быть, судьба? Я не знаю... Мне повезло больше.

— Чем занимались там в свободное время?

— После боя сразу же кормили. Хлеб, овощи — скудная пища. У них у самих там мало что было. Хотя деньги у некоторых местных водились, потому что кто-то приезжал, строил какие-то заводики. А нам даже помыться негде было. Я ходил умываться в море, а затем запрыгивал в ледяную воду горной реки, чтобы ополоснуть соль.

— То есть романтика на месте и прошла?

— Романтика прошла... Остались постоянные чувства голода и неопределенности. И могилы, могилы, могилы... И мины. То, что творилось на сопках, вообще нельзя словами передать — все заминировано, шагу не ступишь. А трупный запах был такой, что глаза выедал. На любую сопку зайди — дышать невозможно. Хоронили или просто закапывали самых близких или знакомых — остальные просто гнили на земле. Многие, насколько известно, до сих пор считаются без вести пропавшими.

— Андрей, а друзья у тебя там были?

— Был — Амиран Бэби. Он был так похож на одного моего минского знакомого! У Амирана в Абхазии был богатейший род, в Сухуми было даже какое-то собственное дело и производство. Его отец — командир батальона — в самом начале войны погиб, сын оставался последним в роду мужчиной. Были еще сестры, так что Амиран без шуток предлагал мне на одной из них жениться. Он так и погиб молодым — в 18 лет на сопке подорвался на мине. Но умер без мучений — мина накрыла его так, что пробило полностью грудную клетку. Хоронили Амирана с почестями. Был еще у меня один друг — татарин, но о нем сейчас я ничего не знаю. Потому что, когда наш батальон полностью разбили, мы разошлись группами кто куда. Там же, по большому счету, организации не было никакой... Но вот видишь — сколько лет прошло, а и в Абхазии, и в Грузии до сих пор страсти не утихают.

— Когда решил уехать оттуда?

— Когда взяли Сухуми и закончилась война. Побыли там немного, поездили по родственникам, дальше оставаться не имело смысла. Я там никому не нужен, и делать там нечего. Плюс к этому у меня уже было осколочное ранение ноги и контузия. Нерв на ноге перебит, до сих пор иногда беспокоит.

— Сам-то на месте не пробовал разобраться в грузино-абхазском конфликте? Кто прав, кто виноват?

— Пробовал и не раз. Я был на стороне абхазцев. Не потому, что воевал на их стороне, но начало войны было действительно похоже на оккупацию. Так не должно быть. Понятно было, что политики решали какие-то свои стратегические задачи, но люди... Там сожгли какую-то деревню, там вырезали поселок. Это же не общие фразы политиков о “конфликте двух сторон”, я это видел своими глазами. Кровь, оторванные руки, ноги...

— Россия помогала абхазцам?

— Естественно! Все ВВС Абхазии и техника были российскими. Очень много было русских специалистов. Если бы не Россия, Грузия давно бы уже “накрыла” Абхазию, сколько бы там наемников ни воевало.

— А за Грузию наемники воевали?

— Воевали, и точно такие же, как в Абхазии. Русские, белорусы... Я, когда приехал домой, работал в одной фирме. И у нас был грузчик Коля. Как-то сидели на какой-то вечеринке, тот говорит: “Мне не наливайте, у меня контузия на войне”. Начинает рассказывать о своих походах в Абхазии, и мы вместе вспоминаем не то что общие подробности войны, но даже бой, где его и контузило. Правда, он тогда воевал на грузинской стороне, а я — на стороне абхазцев. Посмеялись, что раньше не встретились. Хотя, думаю, если бы встретились там, было бы уже не до смеха.

— Грузины им платили?

— И неплохо платили. Коля приехал и сразу же купил в Минске трехкомнатную квартиру. Рассказывал, что у них были великолепные специалисты. И если за абхазцев воевали в основном, скажем так, люди, не нашедшие себя в этой жизни, то в Грузии работали профессионалы.

— Насколько я понял, после возвращения домой ты устроился работать в фирму. Как тебя приняла мирная жизнь?

— После войны я испытал шок! Была романтика, а вернулся — моя девушка уехала во Францию, в душе — пустота. Я был психологически еще не сломлен, но уже надломлен. Снова скитания по мирному городу, через некоторое время мне опять захотелось острых ощущений. Помнишь, в фильме Спилберга “Побег из Шоушенка” Джейк, осужденный пожизненно и долгие годы отсидевший в тюрьме, вдруг выходит на свободу и не знает, что с ней делать. Он вешается, потому что попадает абсолютно в другой мир. После войны я тоже как будто попал в другой мир. Я не понимал людей, люди, наверное, не понимали меня. В 1995-м я снова решил уехать на войну. На этот раз — в Боснию.

— А туда-то как занесло?

— Понимаешь, попасть туда я хотел давно, но не знал, что для этого нужно. Когда выдали новые паспорта, появились шансы. Узнал, что в Турцию можно ехать транзитом через Болгарию и Венгрию, и для этого визы в эти страны не нужны. Доехал до Кишинева, там дал 20 долларов водителю рейсового автобуса на Турцию и отправился как бы на берег турецкий. Со мной ехали челноки, девочки-проститутки на заработки и одна очень
странная женщина. Разговорились, оказалось, что одесситка, едет в Белград к мужу. Это на самом деле была судьба. Я сажусь именно в тот автобус, встречаю именно ту, нужную мне, женщину... В Румынии мы вышли (муж ее, кстати, гонял через Румынию машины, которые в Сербии тогда стоили копейки), кому-то позвонила, после чего приехал человек и за десять долларов на месте поставил нам визы. С ними и доехали до границы с Югославией. Югославским пограничникам только успел сказать, что еду воевать за сербов добровольцем, как те сразу же, прямо на посту сделали мне все документы и отправили бесплатно до Белграда. Там уже знал, что на улице Моше Пиадэ, 8 находится представительство боснийских сербов, где меня оформили и отправили в свой центр — Пале. А уже оттуда откомандировали в Яхорино на базу “Белых волков”.

— Война в Боснии тогда уже заканчивалась...

— Заканчивалась, но продолжались налеты спецгрупп. Потерзают местных жителей и объекты, идем их отлавливать. Просто давали информацию, что там-то и там-то будет проходить спецгруппа. Найти и уничтожить. Кроме того, приходилось отбивать у мусульман высоты.

— Помнится, разношерстный был отряд.

— А что ты хотел, если посъезжались наемники со всего мира! Ехали ведь даже не ради денег, к окончанию войны сербы говорили, что у них уже нет денег. Иссякли за долгие годы войны. Давали пару копеек на кофе и пиво, иногда за бесплатно угощал за свой счет наш командир Сержан Княжевич, который в Пале имел свою “кафану” “Сандра”. Но ни в чем остальном мы не нуждались. Кормили хорошо, одевали от трусов до комплекта летней и зимней одежды, оружия — завались. И своего, и трофейного. Россиянин
“Ангола” однажды пришел с акции весь обвешанный автоматами, как елочка. Плюс — постоянные тренировки. Утром — десять километров по горам, тот, кто утром на “разминке” отжался меньше всех, бежал с полным боекомплектом. Дисциплина была строжайшая!

— Тренировки проходили в “мертвых районах”?

— Да, о них мало кто знал, и уж тем более нигде о них не сообщалось. В мертвых районах когда-то жили люди небольшими группами. 10—12 домов населения, которое затем все было вырезано. Эти места, как правило, обходили стороной и свои, и чужие, но для нас это был тренировочный полигон. Очень неприятна там давящая тишина. Так тихо, что было слышно, как воздух звенит. Подготовка тоже была очень приличная, к акциям
готовились тщательно. Сербы ведь к тому времени уже и не хотели воевать. Они постоянно убегали с завоеванных нами позиций, а мы получали задание снова и снова их штурмовать. Так, кстати, и погиб второй белорус из нашего отряда — Юра Петраш.

— Но сербы, насколько я знаю, очень хорошо относились к наемникам?

— У Пикуля есть одно произведение, где описывается момент, когда русские солдаты пришли на Балканы и выбивали турок. Тогда сербы в знак благодарности ложились на землю и вытирали русским солдатам волосами сапоги. Конечно, мне в Боснии никто волосами сапоги не вытирал, но я мог зайти в любое кафе, где меня могли напоить и накормить, посадить в машину и отвезти на базу отряда. В Пале (административном центре боснийских сербов), когда мы уходили на акцию, свет тушили — боялись,
потому что не надеялись на свою полицию и армию. Им нравилось, когда пьяные “Белые волки” после удачной операции ходили ночью по “кафанам” и распевали “Катюшу” — тогда они спали спокойно.

— Были такие, кто приезжал в Боснию воевать за идею?

— Мало было таких. Повторюсь, воевать едут, как правило, люди неустроенные в мирной жизни. В отряде, по-моему, только француз Паскаль считал, что сербов несправедливо угнетают, а поэтому и прибыл в отряд “Белые волки” из благополучной Франции просто так. А остальные... Поляк Янеш скрывался от правосудия своей страны за какие-то провинности, болгарина Венца разыскивали дома за какие-то долги бандиты. Были и такие ребята, которые после Афганистана и Приднестровья находили “умиротворение” только на войне. Но война в Боснии уже заканчивалась, мне и другим предлагали после этого поехать по контракту в ЮАР. Было и интересное предложение от ныне покойного Милошевича, который хотел, чтобы “Белые волки” стали его личной охраной. Сержан Княжевич отказался.

— Почему?

— Не знаю, возможно, у Сержана по этому поводу было свое мнение и другие планы. Сербский командир к окончанию войны “крутил” уже такими деньгами, что ему не нужна была никакая правительственная охрана. Его кафе росли, как грибы, а нам говорили, что у сербской армии “нима грошай”. Деньги на войне зарабатывались огромные. И это рядовой командир РДО имел такие финансы. Что уж говорить о чинах повыше?

— А почему ты не остался в Боснии? Насколько я знаю, всем “волкам” давали сербское гражданство и дом на выбор.

— И дальше что? Война заканчивалась, кому я там был нужен? Деньги на обратный путь были, так что вернулся домой. Сейчас у меня здесь жена, четыре дочки, говорят, что я уже успокоился. Может быть, это и так.

— Ни о чем не жалеешь?

— Жалею, что потерял здоровье, подорвал психику, не сделал в этой жизни что-то хорошее, что мог сделать. Но я рад, что не плыл по течению, а ломал жизнь так, как хотел. Вот это не забуду никогда.

***

“Слышал, что в Грузии снова заваруха начинается?” — загадочно бросает мне на прощанье Андрей. И глаза его, как раньше, загораются...

12:08 22/11/2007




Loading...


загружаются комментарии