Виктор Калина: интервью из колонии

Корреспондент еженедельника «7 дней» побывал в столичной колонии на улице Кальварийской, где встретился и побеседовал Виктором Калиной, которому в феврале исполнилось сорок лет…

Виктор Калина: интервью из колонии

— В шоу-бизнесе одни ставят на рок, другие — на поп… Вы автор и исполнитель так называемого тюремно-блатного жанра…
— У меня около 350 песен, в том числе для Михаила Шуфутинского («Наколочка»), других звезд… Но нет ни одной блатной. Есть такие легкие «хулиганочки», но никогда в них не было плохих «ментов». Пусть таковыми занимается прокуратура. Или хороших убийц. Если человек убил другого, он уже по определению не может быть хорошим, и тем более — героем моих песен… Я лирик, все мои стихи — это лирика, это душа человеческая, это страдание…
— Мир шансона, что это за мир?
— На постсоветском пространстве существует единственная продюсерская компания, работающая в этом направлении, — «Русский шансон» (в свое время ее возглавлял ныне покойный Юрий Севастьянов). Когда туда приходишь, сразу говорят: вот тебе легенда — статья, колония, отряд… Я отказался. Мои песни о несвободе… Но в силу того, что я никогда не сидел (была лишь условная судимость по 201-й «советской статье» за хулиганство), эти песни всегда писал от второго лица.
Любой артист сочтет за честь исполнять песни на стихи Михаила Танича. Этот человек мне очень симпатичен. Пять лет настоящего лесоповала, которые он прошел примерно в моем возрасте. Танич нашел в себе силы остаться человеком. Сейчас я хочу писать Президенту Беларуси прошение о помиловании и знаю: очень многие, в том числе и Танич, меня поддержат.
— Расскажите о себе: в какой семье родились, где учились…
— Родился 3 февраля 1968-го в Казахстане в семье целинников. У нас была очень благополучная семья, но так вышло, что мама продала на сторону две машины зерна, за что получила незначительный срок. А я появился на свет в тамошней женской колонии. Это моя тайна…
Родители из Березинского района. Отец родился в партизанском отряде в 1943-м: дед был заместителем командира отряда, бабушка — медиком… После войны деда назначили председателем райисполкома, потом — колхоза… С целины вернулись в Борисов.
Жили «на Болоте» — в Залинейном, довольно бандитском районе… Я тогда занимался велоспортом, был в сборной республики. Но из-за проблем со школой (не отпускали на сборы) из СШ№ 10 пришлось перейти во другую, с музыкальным уклоном (там со спортом было проще). Перебрались в старый город. Из-за травм и развившейся гипертонии меня из сборной попросили уйти. Увлекся карате, затем рукопашным боем, выполнил норматив мастера спорта, стал бронзовым призером чемпионата СССР 1989 года. Я из той команды, где не курили, не пили, а день и ночь тренировались в подвалах, били в груши, накачивали мышцы…
В 2001-м в Смоленске закончил СГУ — Современный гуманитарный университет, специальность — психоанализ.
— Как случилось, что шансон занял центральное место в вашем творчестве?
— Я всегда пел в стиле авторской, бардовской песни. А однажды, когда посадили одного из моих друзей, написал две вещи на тему несвободы. В это время я в Москве записывал свой второй альбом и «показал» звукорежиссеру Паше Фастеру те песни на кассете. Он подрабатывал в «Шансоне» и в свою очередь «поделился» с Севастьяновым.
Вскоре Юрий Николаевич позвонил мне в Минск и сказал: «Если ерундой страдать не будешь, через два года второго Круга сделаю. Приезжай». Я все распродал и приехал в Москву. С 2000 года жил там вместе с женой (Светлана из Смоленска). Купили квартиру. Так оказался в шансоне. Я его не выбирал, не шел к нему, как другие. Этот жанр меня выбрал сам.
— «Тюремные университеты», несомненно, поднимут после освобождения ваш рейтинг, и некоторые уверены, мол, специально себе этот «курорт» устроил…
— У славян почему-то так заведено: чтобы стать популярным, нужно, чтобы тебя или убили, или в тюрьму посадили. Да, в России сейчас пошла волна, или, скорее, мода, на мои песни. Но мне жаль, что бум начался лишь после того, как я сюда попал.
Специально сесть ради популярности… Я много раз слышал подобное мнение, но это полнейшая чушь. Распалась семья… Я развелся с женой. Наш сын живет в Смоленске с бабушкой и сейчас фактически сирота. Неужели я этого хотел?
Я не хотел проходить эти «университеты», но понял: то, что здесь нахожусь, скорее, не наказание, а еще одно испытание. Надеюсь, последнее в моей жизни, и за этим горизонтом будут совершенно другие. Возможно, временная изоляция спасла мою душу и даже жизнь от чего-то более страшного. Но однажды я выйду и все равно буду петь. Кому-то не скажу спасибо за то, что сюда попал, но только не Судьбе… Все неслучайно.
— Закон художественного творчества требует вживания в образ. Насколько затягивает такая игра? Не увязываете ли вы факт, что находитесь здесь, с тем, что «затянуло»?
— Считаю, что попался на своих ложных представлениях о «мужской дружбе», «пацанской чести», где есть такие понятия, как «брат», «кореш» и все такое… То, что происходило, я мог остановить в любой момент, но что-то говорило: «Это же друзья, они не могут тебя обмануть…». Хотя чувствовал — что-то не так. Мне просто нужно было обратиться в милицию. Если бы можно было отмотать время назад, я бы так и поступил.
— На ваш взгляд, взгляд осужденного: насколько действительность далека от того романтического ореола, которым нередко наделяют тюрьму в кино и песнях?
— Разница колоссальная. Раньше я словно стоял на голове, а здесь меня просто взяли и перевернули. То, что слышал и что увидел, — огромная разница. Здесь у меня этот романтизм улетучился непонятно куда. Об этом я буду говорить и писать в дальнейшем.
— Шукшинский герой из «Калины красной», сказавший бывшим «корешам» «нет», не стал менее уважаем, а даже совсем наоборот…
— В моем понимании — в этом как раз подвиг. Преодолеть судьбу. А расклад был однозначным — умереть в тюрьме. Но человек совершает поступок. Понимает, что отомстят, что, скорей всего, идет на нож, но совершает это ради любви, ради какой-то другой жизни. Я отнюдь никого ни к чему не призываю, поскольку не учитель и не поводырь. Я лишь говорю: не идите по моему пути, не подражайте мне.
— Блатная романтика, облаченная в какую-никакую художественную форму, способна иметь огромное влияние на неокрепшие умы молодежи. Чувствуете ли вы ответственность за тексты?
— Депутат Государственной Думы Розенбаум до сих пор поет «Гоп-стоп», где чистой воды «блатняк»: «Сэмен, засунь ей под ребро…». В моих песнях такого нет. Я очень рано почувствовал ответственность за то, о чем пою.
Перед моими глазами всегда была история из далекого детства. Еще в советские времена в Староборисове моя мама увидела женщину, которая стояла посреди рынка и рвала на себе волосы: украли 4 тысячи рублей… Женщина продала свой дом в деревне, чтобы приобрести какую-нибудь времяночку в городе. Зашла на базар купить семечек… Позже мама узнала, что бедолага вернулась в свою деревню, в свой проданный дом и там в сарае повесилась.
Блатная песня пропагандирует соответствующий образ жизни: пошел, ограбил — и все хорошо, все красиво… Я всегда был категорически против таких, против уголовной романтики, потому что можно серьезно «свернуть» бестолковых. В творчестве я больше иду по пути героя Василия Шукшина из «Калины красной»: совершение преступления — раскаяние — переход к нормальной жизни.
— Виктор, как вам живется в колонии, как к вам относятся?..
— Все — достаточно хорошо. Мне дали один хороший совет: «Не хочешь разочаровываться — не очаровывайся, не хочешь очароваться — не подпускай слишком близко…». Здесь лишь несколько человек, с которыми я достаточно близко общаюсь, но это все равно не друзья. У меня есть такие стихи: «А в этих стенах нет друзей, лишь мысли в воздухе повисли…».
…Со стороны администрации ко мне хорошее отношение. Думал, будет хуже. Самый сумасшедший период прошел. Я начал не сидеть, а жить. Пересмотрел какие-то моменты, и время пошло по-другому. Сейчас весь в стихах, начал писать третью книгу, что-то постоянно создаю. Мне так проще, так легче.
— За пять с половиной лет, которые вам дали, нормальный человек рискует превратиться в уголовника. Если не будете помилованы, как оцениваете свои силы?
— Точно знаю, что я больше сюда не приду, если только кого-нибудь случайно не собью машиной. А что касается сил… У меня серьезные проблемы со здоровьем. Когда-то по контракту воевал в Нагорном Карабахе, и практически под ногой разорвался фугас. Взрывной волной отбросило, я ударился позвоночником. Через три года попал в серьезную автоаварию, чуть не погиб. У меня частично разрушены два позвонка, полностью раздавлен межпозвонковый диск.
— Где будете жить и работать после освобождения?
— После освобождения, если позволят, я бы хотел петь в Беларуси. Здесь потрясающий зритель, прекрасные площадки, в год можно делать по 50 — 60 концертов. Я не хочу менять гражданство.
— Чего больше всего сейчас лишены?
— Сейчас хочу лишь одного: честно отсидеть назначенный срок, выйти и вернуться к любимому занятию…
Но я уже совершенно отхожу от того жанра, в котором работал. Конечно, какие-то темы о несвободе останутся, к примеру, шукшинские мотивы. Моя песня будет рассказывать о жизни, о судьбе человека… Но еще больше мне не хватает сына, не хватает семьи, которую я потерял. К сожалению, потерял…

 

 

21:13 17/02/2008




Loading...


загружаются комментарии