Священник, с которым Александр Лукашенко катается на лыжах

Самый публичный священнослужитель Беларуси — протоиерей Федор Повный согласился рассказать о том, как мечтал стать летчиком, по какой причине в свое время вернулся из сытой Германии в неустроенную Беларусь и почему на публике мы его частенько видим вместе с главой государства.

Священник, с которым Александр Лукашенко катается на лыжах
«У меня матушка выпадает из разряда традиционных поповен...»

— Отец Федор, вы выросли в семье священника. Правда ли, что для таких детей карьерный путь уже однозначно предопределен?

— Вовсе нет. Больше всего проблем, между прочим, с семинаристами из семей священников. Более того: не всегда поступившие в духовные школы потом становятся священнослужителями. Бывает, люди, наоборот, отходят от веры. Помню, когда я только поступил в семинарию, ректор на первой встрече с новичками сказал: “Смотрите, чтобы, заканчивая семинарию, вы не забыли, как молиться, а заканчивая академию, не забыли, как креститься”. Потому что важно, получая богословские знания, растворять их в вере. А когда ты становишься просто человеком, который обладает знаниями, но теряет веру, то... Как говорил Святой преподобный Иоанн Кронштадтский: что может быть страшнее ученого дурака?

Что касается нашей семьи, то каждый имел право и возможность выбрать свой путь самостоятельно. Я ведь не сразу пошел в духовную школу: вначале была учеба в Белорусском государственном театрально-художественном институте на художественном факультете, затем служба в армии. И только там я принял осознанное решение поступить в духовную школу.

— Что этому способствовало?

— Мы постоянно пытаемся вывести какую-то привязку к чему-то. Но мы забываем, что, кроме наших желаний, есть движение на небе. Господь ведь смотрит не только на наши внешние желания, но в первую очередь — на расположение нашего сердца и воли, внутреннюю искренность — и помогает нам, касаясь своей благодатью. И тогда появляются другие взгляды на жизнь, другие ориентиры...

— Насколько я поняла, у вас есть братья и сестры. Чем они занимаются?

— У меня два брата. Средний — тоже священник, доцент богословия, преподаватель Жировичской духовной семинарии и академии. А младший брат — мой помощник и протодьякон нашего прихода.

— Коль уж мы заговорили о семье, расскажите о своей супруге. Как вы познакомились и чем она занимается?

— Ее отец — настоятель храма Марии-Магдалины в Минске. Познакомились мы, когда она с отцом приехала на встречу с Митрополитом, у которого я тогда был в послушании. Встретились прямо у Кафедрального собора. Помню, тогда Владыка положил мне руку на плечо и сказал про нее: “Хорошая супруга будет”. Как “приговорил” (смеется)! Но у меня матушка выпадает из разряда традиционных поповен. Она 10 лет проработала на радио, сегодня — заместитель генерального директора агентства “Минск-Новости”... Так как дочь у нас уже выросла, а деток из-за Чернобыля больше нет, мы с ней решили, что необходимо приносить максимальную пользу обществу.

— В 1994 году в Гомеле неизвестные лица ворвались ночью в ваш дом и стали мучить и пытать родителей. Их первая фраза была: “Ну что, делали добрые дела людям? Сейчас будете за них отвечать!” Отец чудом остался жив, а матери уже более 10 лет нет с вами... Этот случай не заставил вас отвернуться от людей?

— Конечно, это была большая личная скорбь и горе. Когда такое случается у людей, которые не верят в Бога, это может быть очень глубокая трагедия. Но по многим последующим обстоятельствам я могу сказать, что мы потеряли мать здесь, но обрели молитвенницу на небе. И без ее реальной духовной помощи, думаю, у нас бы ничего не получилось... А что касается тех людей — Бог им судья. Я не желаю им зла. Они сами себе и всему своему роду его предопределили. Потому что в конечном итоге все проявится и вернется. И мне их по-человечески даже жаль.

«...Уйду в чистое поле и заново все отстрою...»

— Вы хорошо знакомы с Александром Лукашенко. Говорят, что вы — чуть ли не его личный духовник. И что даже крестили его младшего сына Николая...

— Могу сказать лишь, что я молюсь за всех на каждом богослужении. И в частности за тех, кого Господь поставил возле тебя, с кем ты соприкоснулся. А духовные моменты не афишируются. Есть моменты личной жизни человека, о которых можно говорить только на исповеди. И когда ее делают достоянием общественности, каждый начинает понимать и трактовать это в меру своего понимания или, наоборот, убожества. Во всем нужен определенный такт. Ну, поехал президент с малышом к Папе Римскому. Не надо же из этого делать шоу. А кто делает? Он? Нет! Это делают те, кто снимает, фотографирует и пишет... Ребенок тут вообще при чем? Нужно смотреть не на то, чей он, какой он, а как помочь ему стать человеком, достойным гражданином своего отечества.

— Слышала, что у власти вы на особом счету. Да и сами вы признавались, что можете себе позволить и критику...

— Бывает, грешен... Но могу позволить себе только критику справедливую и аргументированную. Ведь соль-то не в замечаниях, а в том, как их делать — не задевая личности человека. Многие (например, наши оппозиционеры) страдают тем, что критикуют окружающих. Но это же самое простое! А вы возьмите и покажите противоположный пример... Говорить о том, что я при власти, — необъективно и недобропорядочно. По жизни, работе и своему служению мне приходится встречаться и общаться с разными людьми. И именно это добавляет веса и ответственности. И дело тут совсем не в том, при ком я. Я со всеми хорошо знаком и со всеми искренне и хорошо общаюсь. С нашим президентом Александром Лукашенко в том числе. Бывал с ним и в Красной Поляне — катался на лыжах...

— А в хоккей играете?

— Хоккеем не занимаюсь. Но спорт люблю. В 8-м классе думал уехать учиться в Черниговское военно-авиационное училище. Но мама не пустила. Потому самолеты остались моим увлечением: прыгаю с парашютом, сам пилотирую вертолет. Еще люблю устраивать прогулки на велосипеде.

— Правда ли, что в своем доме вы все сделали собственноручно?

— Сам дом я построил в кредит, который сейчас выплачиваю. А внутри почти все сделал своими руками. Не все, правда, доделано, но... стоит и стоит. У меня в этом смысле нет комплексов. Милостью Божьей навели красоту в Троицком храме, но это не значит, что я буду за нее цепляться — появится необходимость, уйду в чистое поле и вновь все отстрою. Для Бога и людей.

— Скажите, а существует ли у священников такое понятие, как зарплата?

— Есть, конечно. И трудовая книжка, где у меня написано “Настоятель Всесвятского прихода города Минска”. Приход оформлен как юридическое лицо. И налоги мы платим, чтобы пенсию потом получать. Это раньше, когда церковь не имела статуса юридического лица, — живи как знаешь. А сегодня все четко и никаких латинских примесей.


«В Германии многое сделал для Беларуси»

— Вы долго жили и работали в Германии. Как вы там оказались?

— Я был самым молодым священником, которого отправили за рубеж, — тогда мне было 27 лет. Владыка Митрополит вызвал меня и сказал, что, согласно определению Синода Московской патриархии, мне определено служение в Германии. Я только-только был рукоположен, 8 месяцев как служил священником в нашем Кафедральном соборе, что было очень интересно, — потому не хотел никуда уезжать. Так и ответил Митрополиту. И вот вызывает он меня во второй раз — опять отказываюсь. Такого никогда раньше не было — это нонсенс! В третий раз Владыка сказал: “В церкви есть такое понятие — послушание. Вот за послушание и поедешь...” Думал, это 3 года, не больше, а пробыл там 8 лет. Зато понял, что послушание — великая сила. Ведь в Германии было очень многое сделано для Беларуси.

— А что именно?

— Мы занимались поставкой гуманитарной помощи. Только в Минск в 1990-е годы медикаментов и специальных витаминизированных продуктов поставили на 18 миллионов долларов. Также по моей инициативе при Центральном госпитале Западной группы войск армии России в местечке Белиц под Берлином было открыто специальное отделение по лечению и реабилитации детей из чернобыльских регионов. И в течение нескольких лет каждый месяц мы вывозили до 40 белорусских детей на оздоровление за счет прихода в Лейпциге, где я служил.

— В Германии вы имели вид на жительство, свой приход, благоустроенную двухэтажную квартиру. Почему же вернулись?

— Был случай, когда мать больного ребенка уговорила врачей написать ему заниженный диагноз, чтобы он смог поехать в Германию. А его никуда нельзя было отправлять, потому что иммунная система была по нулям. Его отправили — и он умер. Это был первый звоночек, из-за которого я понял: в нашей стране нужно что-то делать. Это сегодня наше здравоохранение поднимается, а в 90-е годы была жуткая ситуация!.. Окончательно я утвердился в своем решении, когда привез гуманитарную помощь в один белорусский дом престарелых. Наших ветеранов ногами запихивали в облезлую комнатушку, чтобы мы не увидели, в каких жутких условиях они живут, а вечером персонал дома престарелых шел домой с набитыми “гуманитаркой” сумками... Я понял, что нужно не просто взять над чем-то шефство, а нужно сделать то, что заставит пересмотреть устоявшиеся взгляды.

«...К нам хлынул поток требующих милосердия...»

— Так родилась идея создания Дома Милосердия, который вернул вас в Беларусь?

— Идея родилась в 1991 году, но вернулся я не сразу. Когда осенью 1994-го начали класть плиты фундамента Дома Милосердия, я понял: нужно решаться — или туда, или сюда. Да, там у меня были все блага и никаких проблем, но я сделал шаг домой. И каково же было мое удивление и растерянность, когда здесь я увидел абсолютное непонимание.

— Со стороны кого: чиновников или обычных людей?

— Даже с церковной стороны! И первым, кто мне поверил, кроме нашего Митрополита, стал наш президент. Тогда я и увидел, что в нем есть харизма, что он видит не сиюминутную выгоду, а смотрит гораздо дальше и глубже. Если бы вы только знали, с чего мы начинали! Деньги же нужно было где-то брать...

— И где же вы их брали?

— Первым шагом стало то, что нам были переданы шинельные и костюмные ткани со стратегических складов армии ГДР. Когда привезли их сюда, то поняли: с этим нужно что-то делать. И мы наладили производство — стали шить халаты и костюмы для заводских рабочих. Прибыль ушла на покупку бетонных плит для фундамента Дома Милосердия.

— В свое время вы говорили, что при создании такого социального центра приходилось сталкиваться с чисто законодательными проблемами. Что это были за вопросы и как они решались?

— Знаете, когда на открытии Дома патриарх и президент перерезали ленточку, юридически этот Дом не имел права на существование. Потому что та законодательная база, которая была в нашем государстве до принятия нового закона по религиозным организациям и культам, не давала церкви права заниматься подобными программами.

— С какими еще проблемами вам пришлось столкнуться?

— В советский период милосердие в сознании наших людей порождало тунеядство, безделье, а порой даже трансформировалось, простите, в потребительскую халяву. Дом открылся, и к нам хлынул поток требующих “милосердия”: дескать, вот мы пришли! И мы вынуждены были создать систему проверки: кто, где, когда, чего получил. А что делать, если человек берет в мае два зимних пальто, а осенью приходит и говорит, что он их уже износил? Дама с животом приходит и говорит, что у нее голодные детки на вокзале сидят, что она трое суток не ела. Мы кормим ее, обещаем помочь, спрашиваем, где дети, чтобы их привезти. И тут выясняется, что ей вовсе не хочется, чтобы мы поехали на вокзал. Стоит отвернуться, дама сбегает. А потом камера наблюдения показывает, как на выходе она достает подушку из-под юбки и дает ходу. Как это называется?..

— Не только в организационном, но и в техническом смысле Дом Милосердия является пионером в своем роде. У вас стоит такое оборудование, которого в Беларуси не сыщешь. Кто и как может попасть в ваш чудо-центр?

— Чтобы попасть к нам на лечение, человек должен пройти медкомиссию, которая определяет состояние пациента, а также возможность финансирования его пребывания в Доме. Конечно, принимаем мы не всех. Но просто на обследование может прийти каждый. Естественно, не за бесплатно. Ведь Дом необходимо содержать, нужно оплачивать коммунальные расходы. К сожалению, с храмовых пожертвований нам этого не покрыть. Но цены у нас меньше, чем в частных центрах.

«Воскресную проповедь смотрит полстраны...»

— Как вы попали с проповедями на Белорусское телевидение — это была ваша инициатива?

— Я никогда не выступаю с подобными инициативами (смеется). Когда открывался телеканал “Лад”, там делали передачу, связанную с храмом. Среди нескольких батюшек-претендентов ведущим выбрали меня. Митрополит дал благословение, и я приступил к работе. Спустя год создавалась новая сетка канала “ОНТ”, куда вести воскресную проповедь снова пригласили меня. Владыка опять благословил, и я начал работу за послушание и на “ОНТ”. Полгода я вел передачи и там, и там. За это пришлось получить еще те “благодарности” от своих коллег — мол, отец Федор оккупировал все телевидение (смеется)... Для меня главное — чтобы передача была неполитизированная, чтобы она не настраивала на межконфессиональную рознь, приносила лишь добро. Вроде пока получается... Как-то руководитель компании сказал мне, что они сделали замеры, и оказалось, что мою передачу смотрит полстраны! Я смог ответить лишь то, что это известие меня не утешило, а добавило еще большую ответственность за каждое сказанное слово.

— В прошлом году вы были выдвинуты кандидатом в члены Совета Республики от города Минска. Однако церковь не одобряет, когда священнослужители занимаются государственной деятельностью. И стань вы депутатом, то лишились бы сана. А может, в Совете Республики вы смогли бы принести еще больше конкретной пользы людям?

— Я задумывался об этом и откровенно говорил о своих мыслях руководству нашей церкви. И это говорил не только я: например, Лидия Ермошина признавалась, что правительство созрело к тому, чтобы у них было духовное сопровождение. Это вопрос не законодательства, это церковный вопрос. Как гражданин я имею полное право выдвигаться в депутаты, но как священнослужителя церковь меня на это не благословляет. Хотя у меня никогда на этот счет никаких амбиций не было. В этом, наверное, моя сила — определенная духовная зрелость.

ДОСЛОВНО

Федор ПОВНЫЙ:

“Помню, как в начале священнического служения меня вызывает городской уполномоченный по религиозным вопросам и говорит: “Федор Петрович, слишком много с молодежью вы общаетесь...” Я улыбнулся, даже не заметив, что он со мной разговаривает, и продолжил заниматься своими делами. Он спрашивает, почему это я его не слышу, ведь он со мной разговаривает. Я говорю: “Простите, я отец Федор, а не Федор Петрович...” Потом я, конечно, понял, что нужно быть немного аккуратнее, потому что моя открытость и искренность у существовавшего тогда строя вызывала настороженность”.

15:38 26/05/2009




Loading...


загружаются комментарии