Как пытают в белорусской милиции

Интернет заполнен ужасными рассказами о милицейском беспределе в России. На этом фоне государственная пропаганда Беларуси активно уверяет людей в особом стиле работы белорусской милиции. Мол, в Беларуси милиционеры особые – вежливые и культурные. История простого работяги Павла Левшина этот миф опровергает.

Как пытают в белорусской милиции
Павел Левшин работает прораб УП "Теплосети". Из хорошей семьи, где папа был учителем, а мама всю жизнь проработала на руководящих должностях на моторном заводе. Два высших образования. Его предприятие меняет трубы в минских районах, трубы старые, работы много. Недавно на его участке кто-то похитил 7 тонн металлических труб. С этого и началось знакомство Павла с минской милицией.
Парень оказался настолько запуган, что пришел к журналистам и рассказал свою историю. «Народная воля» опубликовала подробный рассказ прораба. Несколько отрывков, которые характеризуют методы работы белорусских милиционеров:
- 9 декабря в начале одиннадцатого мне кто-то позвонил на мобильный. Звонил оперуполномоченный Советского РУВД Якжик. Спросил, где я и могу ли к ним подойти. Я ответил, что нахожусь недалеко на объекте и могу быть минут через 10—15. Но он велел его ждать. Приехал на служебных "Жигулях", пригласил сесть в машину и сразу стал спрашивать, что слышно по краже труб. И повез меня в ГОМ (городской отдел милиции) на улице Кольцова, 25.
Здесь меня завели в кабинет №9. Там был второй оперуполномоченный — Высоковский. Он не представлялся, но теперь я знаю его имя, поскольку позже опознал его по фото в Управлении собственной безопасности МВД. И эти двое — Якжик и Высоковский — начали мне рассказывать, что им "все известно". Якобы ко мне неоднократно подходил некий человек по имени Александр, который интересовался трубами. Что наши встречи видели и наши разговоры слышали рабочие.
Но дело в том, что я не знаю никакого Александра, и никто ко мне не приезжал. Это глупости какие-то! Я так им и сказал.
Они начали бегать по ГОМу и искать наручники. Нашли. Сразу руки за спину, наручники сильно зажали, и где-то около полутора-двух часов я просидел так. Руки отекли, плечи-спину не чувствую… А они одно: "Признавайся в краже труб". В районе трех часов зашел какой-то тамошний начальник и спрашивает у оперов: "Говорит?" Они: "Нет, молчит пока". "Ну, тогда п…ц ему".
Высоковский и Якжик повеселели: как я понял, добро на настоящий допрос было ими получено.
— Где вы находились 20 сентября, в день кражи труб?
Я говорю: "В Санкт-Петербурге". Якжик сначала опешил и переспросил: "Где???"
Я повторил: "Город Санкт-Петербург, Российская Федерация". Хотя меня до них уже не один раз опрашивали, и я не один раз рассказывал о том, что был в тот день на экскурсии, где меня видели 45 человек. Что есть фото- и видеосъемки на память, которые подтверждают, где я был в день кражи. Но для оперов эта новость оказалась неожиданной. Якжик велел Высоковскому повременить с записью в протоколе про Санкт-Петербург, а сам вышел куда-то минут на пять-десять, посовещался.
Вернувшись, объявил:
— Даже если ты и был где-то там, то все равно мог быть причастен к краже, мог организовать, знать и так далее. Продолжаем.
Методы «чистосердечных признаний»
Сначала били по ноге. Я сидел, а они лупили по мне, как по футбольному мячу, старались попасть в одну точку. Потом начали бить по голове.
Наконец, говорят: "Лечь лицом в пол". Вот тут я и узнал, что же такое "ласточка". Ты лежишь лицом вниз, руки в наручниках за спиной, а они загибают ноги под эти наручники. Наручники зажаты сильно, тело немеет сразу, начинает дико болеть, и в это время на тебя сыплются вопросы:
— Где был 20 сентября?
— В Санкт-Петербурге. Свидетелей более сорока человек, фото, видео, путевка от профсоюзов…
Однако эти мои рассказы оперов не интересовали. Они, не слушая, суют мне какую-то бумажку, в которой указано, что один звонок в те дни я сделал с улицы Лукьяновича в Минске, а второй (20 сентября) — из города Довска. Честно скажу, я понятия не имел не только, где такой город, но даже никогда не слышал о его существовании. Потом уже, когда вышел, ради интереса посмотрел в интернете. Оказалось, и правда, есть такой городок в Рогачевском районе Гомельской области, и там красивая церковь… Но все-таки на тот момент я был от него очень далеко.
Избиения, угрозы… И так на протяжении часов. Я в "ласточке", а они добиваются от меня признания, что я был в Минске и украл трубы. Когда мне совсем уже плохо было, они меня расковывали. Ног не чувствуешь, стоять не можешь. А они: "Встать!" И избивают. По ногам, по лицу… Суют мне эту свою якобы "распечатку звонков". Я говорю: "Опросите свидетелей".
"Нет, наша техника не ошибается".
Естественно, когда тебя избивают, когда ты не чувствуешь ни рук ни ног, ты не молчишь — кричишь, стонешь. Чтобы все эти крики не услышал тот, кому "не положено", у них выработана определенная система связи. Периодически к двери со стороны коридора кто-то подходил и коротким стуком "тук-тук" предупреждал о появлении нежелательных фигур. Избиение прекращалось. Либо Якжик, либо Высоковский выходили, осматривались, и потом все начиналось сначала.
И знаете, что меня больше всего поразило? Что эти садисты для кого-то — нормальные, милые и заботливые мужья, сыновья, отцы. Избивают они меня — вдруг звонок на мобильный. "Алло, доченька! Что тебе купить? Целую-люблю…" И с новыми силами за свою изуверскую работу.
Так я впервые узнал, что избивать можно не только резиновыми дубинками, но и пластиковыми бутылками с водой. Этими бутылками бьют по лицу. Таким образом, видимо, наносятся какие-то более глубокие внутренние повреждения, потому что синяков после такой "процедуры" нет, но лицо опухает. И голова ничего не соображает. После этого допроса врачи позже признали у меня закрытую черепно-мозговую травму. А вот синяков на лице не было…
Резиновой дубинке они нашли такое применение. Ты в "ласточке", рук почти не чувствуешь, и вдруг тебе дубинкой по пальцам, по нервам, — боль адская. У меня до сих пор пальцы будто онемевшие, ощущение — как после мороза. Я ходил к неврологу, меня отправили на процедуры, на магнит, но пока не помогло.
Если все эти "ласточки" и избиения не развязали человеку язык, то на "закуску" у них предусмотрены пакеты. Обычный полиэтиленовый пакет тебе надевают на голову и зажимают на горле. Человек дышать не может, глаза вылазят из орбит, пот градом, легкие будто разрываются, начинаются конвульсии…
Я пару раз просто прогрызал эти пакеты. Но они сообразили, что я как-то умудряюсь дышать. Видимо, не раз использовали эту процедуру и хорошо знают, как обычно ведут себя люди с пакетом на голове. Тогда стали просто брать полиэтилен на руку и зажимать нос-рот — душить… Отпускают только, когда ты начинаешь терять сознание и по телу идут конвульсии…
"В процессе" в кабинет кто-то позвонил, вероятно, кто-то из руководства. Как я понял, спрашивали об успехах в моем допросе, потому что Якжик ответил: "Молчит, играет в героя, но мы над этим работаем".
И опять душат, бьют, оскорбляют, унижают, угрожают. Тыкают вновь эту распечатку: "Что делал в Довске?.."
Наконец я понял, что еще несколько пакетов — переборщат и не откачают. И решил так: если не выдерживаю, то буду говорить самую несусветную чушь — такую, чтобы каждому была очевидна. Прохрипел: "Все, мужики, готов давать показания".
Они обрадовались, "ласточку" раскрутили, предупредили, что, мол, если я передышку решил взять, то будет еще хуже. Но сразу стали такие добрые-добрые, чаю дали. А у меня в горле — будто килограмм пепла съел, поначалу и горла не чувствовал, и говорить не мог.
«От полиэтиленовых пакетов следов не остается...»
В общем, дальше выдерживать это я был просто не в состоянии. И "признательные показания", которые им были так нужны, я все-таки дал. Диалог оказался приблизительно таким:
— В Санкт-Петербург ты не ездил?
— Не ездил.
— А почему говорил про Санкт-Петербург?
Я и не могу сообразить, что им ответить? Якжик увидел заминку и предупреждает: "Заметим, что ты начал юлить, снова положим: "ласточка", пакет — все по полной программе…"
Говорю:
— Про Санкт-Петербург сказал, чтобы алиби сделать.
— Специально продумывал алиби?
— Продумывал…
— Как вы воровали трубы?
Я вспомнил рассказ бригадира про машину с жодинскими номерами. Ну и говорю, что 20 сентября приехала машина с жодинскими номерами. Я ее встретил и "прикрывал", пока грузили трубы. Мол, должен был подтвердить, что это наша машина, если кто-нибудь из жильцов окрестных домов начнет интересоваться…
Я исходил из того, что про 20-е число могу говорить все, что угодно, потому что не мог я ни с кем в Минске встречаться в тот день, не мог никого прикрывать, принимать, отправлять. Ну, просто не было меня в городе! В общем, фантазировал, что сумел. Как мне дали три миллиона рублей за то, что стоял на стреме, какие были водители, какой кран грузил трубы и так далее…
— А что ты делал в семь утра на улице Лукьяновича?
Я опять растерялся: я ж не сказочник, не умею сочинять с ходу. Ну, что я мог там делать? Что говорить?.. Ляпнул, что отдал свой телефон начальнику участка, и видимо, это он звонил с моего мобильника. В общем, чушь нес несусветную.
Оформили они весь этот рассказ как явку с повинной. Как я полагаю, не у одного человека так выбивают "добровольное признание", а поскольку для судов признание вины — самое главное доказательство, то сотни, а может, тысячи людей сидят из-за таких вот "явок". Причем я теперь очень хорошо понимаю, почему люди сами себя оговаривают. Почему в 1937-м оговаривали не только себя и посторонних, но даже своих родных. Эти пытки невозможно выдержать — подпишешь все что угодно, самую вопиющую неправду.
Но расставались мы почти "друзьями". Якжик меня на прощание успокоил: "Просто ты первоход. Если бы ты был более опытным, то не сопротивлялся бы, а сразу сознался, и все прошло бы проще. Так что сам виноват. Завтра, если не хочешь второго такого допроса, повторишь показания следователю".
Вы не представляете мое состояние! Я ночь не спал: избитый, сам себя оговорил, подставил других людей, приплел каких-то водителей, которых в жизни не видел, начальника участка… Что делать?..
На следующий день — допрос у следователя Жегздриной. Присутствовал и дежурный адвокат — молодой парень.
Перед ней уже лежала моя явка с повинной. Но я сразу сказал, что ничего о краже не знаю, что все эти показания из меня выбили, что меня пытали.
Она изобразила удивление: "Я не думала, что в ХХI веке у нас применяют пытки".
Отвечаю: "Я тоже не думал".
И попросил несколько минут для конфиденциального разговора с адвокатом.
Все ему рассказал и спрашиваю: "Как лучше поступить?" Сказал, что хочу отказаться от показаний, но это значит, что меня вновь отправят к этим садистам. Спрашиваю: "Как подстраховаться?" И вот какие у нас адвокаты! Он мне советует: "Лучше не путать показания, ничего сейчас говорить не надо. Просто откажитесь от дачи показаний. А уже потом, на суде…" Он мне даже не сказал, что я должен в протоколе допроса зафиксировать, что меня избивали, пытали.
В общем, я просто отказался от дачи показаний, и меня отвели в "обезьянник". Не прошло и получаса, как открывается дверь — стоят Якжик и Высоковский. У меня все упало! Говорят: "Пошли".
Но за эти полчаса что-то произошло. УВД "на ушах", все бегают, суетятся, меня рассматривают. Зашли мы в какую-то комнату на втором этаже, и они начали меня упрекать: "Ты что молотишь? Кто тебя бил? От полиэтиленовых пакетов следов не остается, ты ничего не докажешь. Если еще кому-нибудь скажешь, мы к тебе или зэка подошлем, или наркоту подкинем. В общем, или жить не будешь, или сядешь лет на десять..." "Конкретный" такой разговор у нас получился, после которого меня отвели назад в "обезьянник". Здесь я увидел нашего начальника участка: лицо разбито, сам понурый… То есть и с ним на тот момент уже "поработали".
Где-то через полчаса пришел человек в штатском: "Почему вы отказались от дачи показаний?" Я честно говорю: "Потому что под пыткой оклеветал и себя, и других людей. Прошу встречу с адвокатом, которого наймут мои родственники". Он посмотрел на меня внимательно и ушел.
Еще одну ночь я провел в ИВС. Решил, что все-таки надо добиваться нормального адвоката и доказывать свою невиновность, а то неизвестно, чем вся эта история закончится.
На следующий день на Окрестина приехал только Якжик. И у него уже были "новые песни": "Признайся, как все было. Зачем тебе адвокат? Адвокаты только деньги берут. Мы на тебя уже ничего не вешаем, у нас уже есть тот, кто сознался во всем, и он вас за собой тянуть не хочет. Но ты измени свои показания — мол, по делу ничего не знаешь. И ничего не пиши про Питер".
Якжик ушел, а со мной остались два совершенно новых опера. Прямо при мне они созвонились с мамой и сестрой, сказали, куда им подъезжать, чтобы забрать меня. И "на прощание" сели писать еще один протокол. Тут уже не я придумывал, что писать, а они голову ломали.
— А вы могли в другие числа ездить в Санкт-Петербург? — спрашивает меня уже новый следователь.
— Теоретически, конечно, мог. Но не ездил, даты я помню точно.
— Все-таки давайте запишем, что вы ездили в Питер в сентябре, но не помните — когда.
— Ну, пишите… Только отпустите меня наконец.
Беспредел
Маме я, конечно, никаких подробностей не рассказывал, чтобы лишний раз ее не тревожить.  А сестре и ее мужу рассказал — это они уже потом все маме выложили.
Я же, как только помылся, выспался и пришел в себя, поехал в офис МТС и взял распечатки своих разговоров. Никакого Довска в них и близко не оказалось: два звонка из Питера. В общем, я до сих пор так и не понял, что за бумажки они мне показывали и к чему были и этот Довск, и эта улица Лукьяновича?
Через день выпустили начальника участка. Вид у него был похуже моего. Когда он пришел на работу, весь офис увидел, что у него синяк на пол-лица. Причем ему в УВД уже было сказано, что если мы с ним не внесем 20 миллионов за украденные трубы, то на основании моих показаний нас всех "закроют" по-новому. "Я старый человек, я больше этого не выдержу, давай заплатим им эти деньги, пусть задавятся", — умолял он.
Этот разговор происходил в кабинете директора. Директор не знает, что делать, кому-то начал звонить, суетиться, но все без толку… А у меня злость какая-то появилась: арестовали ни за что, избили, еще и деньги требуют! И я решил идти в прокуратуру, в службу собственной безопасности МВД и писать заявления об этом беспределе.
В общем, поездка в Питер оказалась для меня по-настоящему счастливой, иначе в нашем государстве я бы никому ничего никогда не доказал. В конечном итоге по этому делу о краже труб судили нашего бригадира. Суд состоялся совсем недавно, 23 января. Перед судом я с ним встречался, и у нас был откровенный мужской разговор. Он сказал, что понятия не имеет, куда "ушли" эти злосчастные трубы, но раз на него решили "повесить", то пусть так. Я предложил: "Не признавай ничего, я тоже приду на суд, у нас в свидетелях весь офис, что после этих "чистосердечных явок" мы были с синяками, все избитые…" Но он повторил: "Нет, я боюсь, что после этого меня вообще убьют. А у меня жена и двое несовершеннолетних детей. Лучше я заплачу эти деньги".
В общем, суд прошел, ему дали условный срок и обязали выплатить 20 миллионов. Трубы, естественно, не нашли. До сих пор не понимаю, как такое дело могло считаться расследованным? Куда смотрел прокурор, куда смотрел суд? Трубы же не положишь в карман. Что вы расследовали, если вы не знаете, где они?.. Но я решил придать эту историю гласности по другой причине: если со мной что-нибудь случится, то все должны знать, что за этим стояло и кто угрожал со мной расправиться».
«Народная воля»  изменила в статье фамилии следователей, потому что прокуратура и служба собственной безопасности МВД в действиях оперов нарушений закона не усмотрели. Газета, естественно, боится очередного предупреждения от Пролесковского. Если на пустом месте человека могут удушить прямо в коридорах МВД, то уж удушить газету в Беларуси дело вообще плевое. Методы работы следователей КГБ, кстати, ничем от милицейских не отличаются. Рассказов об ужасах «американки» достаточно.
14:13 02/02/2010




Loading...


загружаются комментарии