Культуролог Чернявская: Путь от «тутэйшых» к нации белорусы уже прошли

Почему мы такие? Почему в нашей стране все происходит именно так, а не по-другому? Чем опасна для нас «закрытая дверь» и  почему белорусам может помочь конструктивная маргинальность? Узнать ответы на эти вопросы можно в книге «Белорусы. Путь от «тутэйшых» к нации». Правда, возникают новые. На некоторые из них отвечает автор книги, культуролог Юлия Чернявская.

— Юлия, в вашей  книге вы рассматриваете изменения  в ментальности белорусов в привязке к трем категориям — традиционный белорус, советский интеллигент и современный блоггер. Давайте начнем сначала — какие черты были присущи белорусскому крестьянину в XVIII-XIX веках?
— Белорусский  крестьянин, который называл себя «тутэйшым», был человеком локально-местной идентичности. Он не ассоциировал себя ни с государственным, ни с историческим целым. Зато у него была четкая привязка к месту. 
Традиционный  белорус — это человек малой  группы. И для него было важно  мнение живущих рядом. 
Третий важный момент, свойственный не только белорусскому, но и в целом традиционному  крестьянскому обществу — это  техники приложения властных требований к собственной жизни. Это умолчание, недослышание, переворачивание установок  якобы по недопониманию. В белорусских социально-бытовых сказках наш Мужик обхитрит кого угодно, а уж Пана так запросто. 
Далее — осознание себя этнически-социальным целым. То есть Пан, Поп, Ксендз, воспринимались как чужой народ. Даже чуждые этнически Еврей или Татарин были для Мужика гораздо ближе, чем этнически свои Пан или Священник. 
А еще такая  черта, как врожденная интеллигентность: белорусский крестьянин был человек очень деликатный. Представляете, в деревнях вообще не матерились!
Деликатность  — это умение, как сейчас говорят, «не грузить» собой собеседника. И вот этим качеством традиционный белорусский крестьянин, безусловно, обладал.
Среди минусов  такой интеллигентности — невыпячивание  себя и тихая неприязнь к тем, кто выделяется. В сказках даже собственный сын, уходящий на обучение или в путешествие — беда в семье. Единственным правильным путем представлялась работа на земле по заветам предков.
— К каким последствиям привела огромная пропасть между народом и элитой?  
— Да, эта ситуация приводила и приводит к определенным последствиям. Скажем, во время восстания Калиновского в отрядах повстанцев было очень мало крестьян. Они не приняли этого выступления, не посчитав его своим. А в 90-е годы XX века народ не услышал других призывов интеллигенции...
То есть разрыв действительно чудовищен. Такого разрыва не знала ни польская, ни российская культура. Это одна из самых главных и страшных тенденций, доставшихся нам в наследство.
— А вот что  касается традиционного крестьянства — немаловажную роль в те времена  в жизни любого народа играла, ну или хотя бы должна была играть религия. Нашим предкам и тут хватило — и католицизм, и православие, и борьба между ними. И униатство впридачу. Это, вероятно, тоже не могло не сказаться на менталитете? 
— Да, для религиозного человека такой разброд в обществе трагичен. Но дело в том, что белорус был воцерковлен гораздо меньше, чем русский крестьянин. Это факт. 
Есть и еще  один момент — на рубеже XIX и XX веков мыслители думали в рамках определенной философской, исследовательской традиции. Например, на тот момент бесспорным постулатом считалось, что религия — основной объединитель общества.
Сейчас понимание  несколько сместилось. Уже в XX веке стало очевидно, что различные  религии не мешают нации ощущать  себя единым целым. Посмотрите на японцев — там и синтоизм, и буддизм, и христианство. А нация одна. 
Так что, думаю, наша толерантность — не такое  уж плохое качество. Я вообще не очень  люблю слово «толерантность»  потому, что этим понятием часто  пытаются объяснить вообще все в белорусской истории… Прикрытся ею. На все — и плохое и хорошее — есть готовый ответ: толерантность. Когда мы стараемся каким-то словом залатать прорехи, то не замечаем того, что сквозит в этих прорехах. А часто там скрывается главное.
Против толерантности  я ничего не имею. По-моему, качество хорошее и, увы, редкое. Моя сестра, приезжая из России, не может понять, как тут у нас буквально рядом друг с другом уживаются православные церкви, костелы и синагоги. 
Церковь занимала не такое уж большое место в жизни народа. При всем при этом я считаю очень преувеличенными разговоры о белорусском язычестве. 
— Можно ли отсюда сделать вывод, что тезис о  важности появления униатства на территории нашей страны тоже относится  к таким вот интеллигентским  шаблонам и не имеет решающего значения для развития нашей страны? 
— Униатство  было важно скорее не как религиозное  учение, а как символ. Когда приходило униатство — а приходило оно тяжело, сложно — для нас в исторической перспективе важнее всего был язык богослужения и название — «беларуськая вера».
Да, человек мог и не быть рьяным униатом: к нему пришли и фактически перекрестили. Но сознание того, что появилась «беларуськая вера» было самым главным. А то представьте — человек на протяжении своей жизни слушает богослужение сначала на одном языке, потом на другом… Но при этом сам ни на том, ни на другом не говорит!
— Может отсюда и такое несколько индифферентное отношение к религии? Ведь как  можно дорожить тем, чего не понимаешь?
— Изучая материал для книги, я обнаружила такой  интересный момент: когда анализируешь сказки, то с удивлением выясняешь, что очень многое от христианства было в крови и плоти народа. Не только аллюзии, но и христианская мораль.
Белорус, между  прочим, метафизик. Представления о  Боге есть, отношения с Богом есть. Но вера воспринималась, как «мое личное», и церковь имела к этому «личному» гораздо меньше отношения, чем в той же России. 
Кстати, очень  мало изучено влияние на наш народ  протестантизма. А мне кажется, что  оно было очень велико. Судя по моделям поведения, по отношению к хозяйству, к дому, к Богу, с которым надо говорить не через священника, а в своем сердце.   
— Кстати, читая  вашу книгу, обратил внимание на присущую белорусам максиму «Бог ведае, што  робiць». И на ее следствие — этакую «толстовщину» или даосизм — кому что ближе: непротивление злу насилием. Но ведь строить гражданское общество с такой максимой затруднительно. А складывается ощущение, что максима эта и сегодня «живее всех живых». 
— Ну, если судить по блоггерским постам, то как раз таки нет. Наоборот, они лихо откликаются на любую несправедливость, где бы та не происходила. Их это возмущает, и они готовы действовать. Нет впечатления, что люди пассивны. Да, блоггеры — это специфическая общность, но это общность молодых и образованных людей.
Другое дело, что есть определенные модели поведения. И одна из них — модель окольного  пути. Так что если есть желание  пытаться «сверху», «сбоку» (например, со стороны разнообразных элит) изменить что-то в белорусских реалиях, то делать это надо, если угодно, «путем доброй мысли».
А вот прямые действия, за исключением экстраординарных ситуаций вроде войны, не принимаются. И это объяснимо. Ведь любые прямые действия, которые творились на этой земле, приводили к гибели людей, к голоду и тяжелым социальным потрясениям. Поэтому здесь все происходит медленно. Путем клеточной эволюции. Возвели некий фундамент, пару лет пожили рядом во времяночке, денег поднакопили и взялись за стены. 
Мне кажется, не следует бесконечно сетовать на неоформленное  белорусское самосознание и объяснять этим все наши проблемы. Нормальное у нас самосознание. Во многом мнение о том, что самосознание у нас какое-то «не такое», связано с давней идеей, что народ, говорящий не на автохтонном языке не вполне полноценен, что ли. Хотя уже много лет известны работы очень авторитетных западных, а ныне уже и российских исследователей о том, что язык и самосознание в некоторых аспектах связанные, но далеко не тождественные вещи.
В книге приводится мировая статистика современных  наций и языков, на которых они говорят: так вот, случаев двух, трех, четырехязычия не меньше, чем случаев одноязычия. Другое дело, что следует поднимать рейтинг белорусского языка.
— А вот еще  на что обратил внимание в вашей  книге — оказывается пьянство в традиционном белорусском крестьянском обществе, мягко говоря, не приветствовалось. А сегодня стало трагедией, особенно для деревни. Почему и в какой момент произошли эти изменения в сознании? 
— Ну, было бы очень  просто объяснить это влиянием СССР, к которому, сразу скажу, я не питаю теплых чувств. Но сваливать все огулом на Союз тоже было бы не правильно. Тем более что в СССР пьянства было меньше, чем сейчас. 
Тут многое сплелось вместе. Во-первых, экзистенциальный вакуум — то есть вакуум смыслов — возникший  в перестроечные годы. Все, в чем ты был уверен, пусть и относился с иронией и даже с недовольством, исчезло.
А что появилось  взамен? Неимоверное число праздников. Я тогда жила в Заводском районе Минска и хорошо помню, что были дни, когда люди штабелями лежали на улицах, приближенных к Партизанскому проспекту. Это — во-вторых.
В-третьих —  телевидение, где пили много и  красиво и продолжают пить до сих  пор. Но это уже частные вещи —  главная же причина именно в вакууме  смыслов. 
Моя мама — врач-нарколог. И уже много лет, глядя на то, что происходит, она говорит: «у этой нации будет пивной алкоголизм». Непонятно, почему эти ребятки, сидящие с пивом по лавочкам, думают, что им удастся избежать этой участи. Это колоссальная невежественность людей — они не понимают последствий своих поступков. Страна никогда близко не пила так, как пьет сейчас. 
— А сейчас этот появившийся в годы перестройки  вакуум смыслов стал чем-то заполняться?
— Конечно. Люди чувствуют себя ответственными за свою судьбу, за судьбу страны. И нельзя говорить о том, что это «тупая серая масса», которой все равно. Это неправда.
Другое дело, что у нас колоссальная групповая разрозненность. И не только между интеллектуалами и народом. Мы по-прежнему люди малой группы. Это нормально для деревни, но жизнь-то уже городская.
— И в то же время мы говорим о каком-то информационном обществе… 
— Мы — общество информационных одиночек. Сидим перед  своими компьютерами. Меня находят  люди из Украины, из России, из Польши…  Белорусы не находят… 
— Многие писатели пишут «в стол», музыканты – сочиняют для друзей… Может, это отголоски того «не высовывайся, будь «як усе»? 
— Конечно. Вот  поэтому я и называю самым  страшным соблазном идею «запертой  двери». Да, все народы от кого-то дистанцировались. Так и приходило само-осознание. Но в 90-е годы прошлого века даже самые лучшие люди в проекте нового белорусского возрождения не могли найти пути к массам. По той простой причине, что для масс все они были выскочками. К тому же у многих из них был «комплекс интеллигента», они постоянно ругали народ.
— В книге  вы анализируете менталитет белорусов-крестьян на основе народных сказок. Но ведь очень  часто тех же историков упрекают в том, что они изучают историю  нашей страны лишь на основе крестьянства. А ведь были и элитарные проекты! Были яркие исторические деятели, писатели, музыканты. Почему же тогда в основу книги лег именно менталитет крестьян?
— Я очень  люблю людей, о которых пишу. И  отношусь к ним с большим уважением. Мой дедушка, известный писатель Василь Витка, был из крестьян. И я видела перед собой настоящего интеллигента. Поэтому я научилась не «плевать в колодец», принижая крестьянство. 
Но главное  в том, что если мы будем изучать  только элиту, то у нас сложится весьма однобокое представление о нашем  народе. Я рассматриваю менталитет безмолвного большинства. Да и элита у нас воздействует на массы гораздо меньше, чем нам бы хотелось.
Часто говорят  о том, что мы должны творить белорусский  национальный миф. Да, на мифе поднимается  история. Но мы не должны заигрываться с мифом, чтобы не уничтожить настоящее. 
— Ну вот, раз  мы приблизились к современной истории, давайте рассмотрим второго персонажа вашей книги – советского интеллигента. Что изменилось в его менталитете? А что осталось неизменным? 
— Неизменными  остались поведенческие тактики  — скромность, деликатность, невыпячивание. Попытки подойти к сложной  ситуации окольным путем. Далее — небольшая требовательность к жизни. Ещё интересно его понимание Бога. Этот человек – атеист, но в важные моменты жизни все равно возникает некая молитва. 
А вот что  появилось нового, так это понятие  «советский народ». Несмотря на предшествующие репрессии, во время войны был  единственный период, когда люди чувствовали  себя частью советского народа. 
— А вот интересно — активно создавалась новая общность — советский народ. Но, несмотря на все старания, до конца довести этот замысел так и не удалось. Почему? 
— Советский  народ в чем-то сложился, в чем-то нет. И знаете, я далека от того, чтобы  огулом называть тех людей «тупыми совками», как делает один из блоггеров. Хотя бы потому, что сейчас я не встречаю столько интересных людей, сколько встречала тогда. И это притом, что я себя устойчиво ощущала (и продолжаю ощущать) человеком антисоветским. 
Ощущение общей страны было. Было большое и разное пространство. Но группы людей были соединены искусственно и одномоментно. Причем искоренить их систему ценностей было невозможно, поскольку культура обладает механизмами самосохранения.
Именно поэтому  во время переписи населения в 80-е годы белорусами себя назвали более 80% жителей нашей республики. А белорусский язык родным — более 70%, несмотря на то, что практически не говорили на нем. Это был символ, знамя. Традиции остались неизменными. Но есть был и некий верхний слой игры, в которую играли все — в советский народ.
— Вы рассматриваете советского интеллигента времен войны. Но потом Хрущев дал паспорта колхозникам, и они массово двинулись в  города, которые просто не успевали их ассимилировать. 
— Да и не могли  ассимилировать, потому что масса не ассимилируется. Но беда не в том, что приезжие несли деревню, потому что в деревне есть очень четкие поведенческие рамки. Деревенские мерки идеально подходят к деревенскому образу жизни — с восходом встал, работал целый день, вечером сыну лапти сплел, поиграл с детьми и с закатом лег. А вот в городе эта мерка утрачивается. Так что дело не в том, что приезжает деревня, а в том, что это уже не деревенские люди.
Сначала они  пытаются жить в городе как в деревне. Я в росла в микрорайоне Серебрянка, который тогда только строился. И у меня было ощущение, что я живу на вечной свадьбе: все пели, плясали на улице перед домом, постоянный шум, крики.
А ведь в белорусской  деревне нельзя было кричать на людях! Но приезжие думали, что город — это свобода. Плюс ощущение анонимности, которое, как мы знаем, дает абсолютную безнаказанность. К тому же образовалось много свободного времени, которого в деревне просто не могло быть. Его надо было убивать. Пойти в театр? Но театра, музея и так далее в сознании этих людей не было. В лучшем случае, кино, и можно представить, какого качества. 
Вот и стали  пить, заниматься бесконечными домашними  работами — закатками, закрутками, еженедельными поездками в ту же деревню… То есть люди уже вроде  как перестали быть деревенскими, но и городскими не стали. 
Другое дело, что советская школа, при всех своих минусах, учила читать, прививала  любовь к чтению. Так что их дети, пусть не все, но смогли стать достойными людьми. Да, большая часть люмпенизировалась  чрезвычайно. Но меньшая все-таки смогла сделать себя. 
— Вы отмечали, что общество настороженно относится  к «выскочкам». Может этим и обусловлено  то, что самые яркие личности стремятся  уехать отсюда? 
— Я бы так  не сказала. По-моему, многое изменилось в последние годы. Далеко не все хотят уехать, даже среди тех, кто имеет такую возможность. В начале 2000-х — да, хотели. Сейчас меньше. Причем, думаю, тех, кто хочет уехать, не устраивают не столько социально-бытовые нюансы, сколько неторопливость здешней жизни. Есть в мире центры, где люди живут гораздо быстрее. И, конечно же, больше успевают за свою жизнь.
Объяснять все  социально-политическими причинами  было бы не совсем верно еще и  потому, что белорусы — чрезвычайно  оседлый народ. Они уходили лишь тогда, когда становилось совсем невыносимо.
— Ну а мы не проиграем с нашей неторопливостью? Ведь мир ускоряется. 
— Можем и  не успеть. Если будем делить людей  на «нормальных» и «выскочек». Ведь мы же не агрессивно выдавливаем. Наше выдавливание заключается не в том, что кого-то бьют по голове. Нет, с тобой просто не так здороваются.
Вот если мы будем  так относиться к талантливым, неординарным людям, то окажемся в ситуации, когда  сами себя хвалим, сами ругаем и живем  в герметичной комнате, дверь  в которую заперли мы сами. Вот это и есть идея «закрытой двери», о которой я уже говорила. У нас есть наклонность к герметизму, и она может сослужить нам плохую службу.
— А еще такой, может и не очень корректный вопрос: какие-то присущие нам качества хотелось бы сохранить? От каких-то, наоборот, стоило бы избавиться?
— Какой ужасный  вопрос… Я очень хорошо понимаю  того селянина, который говорил, что  «пакуль будзеш знiшчаць зло, дабро  само згiне…». Воцарить добро железным кулаком не выйдет. 
Вот с одной  стороны интеллигентность и ее следствие — невыпячивание. И как искоренить невыпячивание, сохранив интеллигентность? Ведь активность, связанная с нахрапом, тоже неприятна и опасна.
Я думаю, что  стабильность ментальных характеристик  сама по себе позитивна. Да, белорус  должен жить в широком культурном поле. А дальше он выберет сам. 
Что хотелось бы сохранить? Вот эту интеллигентность. И еще одно дивное качество — самоиронию. И умение достойно делать свое дело в самых неблагоприятных условиях. И глубокий внутренний мир хотелось бы сохранить. 
Развить бы хотелось чувство собственного достоинства. Мы очень послушные, это крестьянская черта. И лучше, чтобы человек  не так явно держал «нос по ветру». Твердой  позиции хотелось бы. Но на это нужны  десятилетия. 
А еще нужно  искоренять отголоски так называемой «культуры бедности». Есть такой антропологический термин. В нашем случае атавизм культуры бедности — пристальное внимание к тому, насколько равные «куски» достаются разным людям. Я имею в виду не только дележку «пирога» — например, доходы, но и ум, и талант, и возможность реализации.
— Давайте поговорим о тех, кто их сегодня творит — о третьей категории изучаемых в вашей книге людей – современных блоггерах. Что изменилось в ментальности, а что осталось неизменным? 
— Ушел крестьянский комплекс — скорее можно говорить об отторжении деревни. Они осознают себя горожанами, европейцами и уверены, что не должны действовать по принципу наименьшего доброго. Мол, есть у нас вот столько, и больше нам не надо. 
Изменилось отношение  к труду, стала превалировать система досуга. Нет, эти люди, конечно, работают, и, думаю, немало. Но о работе не говорят. Хотя появились идеи практической деятельности. Это в некотором смысле возвращение к крестьянской практичности. Этакая умная активность, готовность начинать с малого.
Очень активно  звучит нота литвинства, нота белорусского языка. Пусть об этом пишут немногие, но пишут страстно. Мне очень нравится верность именам, в том числе в литературе. Благодарность и Купале, и Коласу, и Короткевичу, и Быкову — это огонечек, который светится через весь Интернет. Очень позитивно желание не разрывать культуру, принимая и используя все, что досталось нам в наследство.
Читая эти блоги, я почувствовала, сколько у нас  талантливых, образованных людей, которые, к сожалению, не могут реализоваться в реальной среде. Мне хочется им сказать — пожалуйста, выйдите в реальный мир! Я хочу вас видеть, хочу вас знать.
И еще — люди больше говорят о социальном, чем  о частном. Кстати, в российских блогах — наоборот.
— Но блоггеры — это опять-таки меньшинство. Насколько это показательно для общества в целом? По улицам вот бродят многочисленные «сашы» и «сирожы»… Что у них в головах? 
— Бродят. А что  с ними делать? Ничего мы с ними не сделаем, потому что масса нецивилизуема. 
— Но ведь они  тоже участвуют в принятии решений  о направлении развития общества. И блоггеры от них страшно далеки, как Паны от Мужиков. Они полностью  Чужие друг для друга… Круг замыкается? 
— Да, они влияют на принятие решений. Но если мы кинемся  цивилизовать окраины, то, как это уже было с советской культурой, оттянем туда все соки. И опять восторжествует серость — для того, чтобы им было понятно и интересно. Но им все равно не будет понятно, поскольку они не станут этого читать. 
—Как-то попались на глаза результаты исследования лаборатории «Новак», согласно которым 51,8% наших граждан считают белорусов отдельной нацией. 1,5% полагают, что белорусы — это русские. 1,1% — что белорусы это поляки. А вот 41,9% заявили, что белорусы — это некая «триединая славянская нация». Что это за явление? 
— Ну вот, значит, у нас почти 42% советских людей. Причем они уже не включают себя в русскую идентификацию —  хотя до 90-х годов прошлого века нередко  включали. Они просто хотят дружить  с Россией и с Украиной. Или  с Россией и Польшей, допустим, поскольку не уточнено о какой славянской нации идет речь.
Они ни с кем  не хотят портить отношения. И  хорошо. И отсюда можно сделать  выводы, что нужно предлагать социуму, надеясь получить его поддержку. Скажем, глупо декларировать идею вступления в НАТО. Это не будет пользоваться спросом. Но и объединение с Россией большинство не поддержит. Надо искать какие-то пути к добрым взаимоотношениям со всеми. 
— Юлия, вопрос, который вытекает из названия нашей  книги — как далеко мы продвинулись на пути от «тутэйшых» к нации?
— Мы уже нация. По крайней мере, по формальным признакам. По самосознанию и самоидентификации  — мы нация. У нас свое независимое  государство. То есть весь набор институций у нас есть. 
Да, у нас нет  этакого пульсирующего, бурлящего самосознания. Но его и не должно быть без явной угрозы. А вот угроз для себя белорусы не видят. Но если, не дай Бог, кто-то придет и попробует забрать у нас нашу независимость — вот тогда забурлит!
— В книге  вы пишете и о том, что конструктивная маргинальность может сослужить нашему обществу хорошую службу. Что вы имеете в виду?
— Мы часто говорим  и слышим: мы — мост между Востоком и Западом. Или центр Европы. Но стран, которые претендуют на роль такого моста, великое множество. Да, географически мы в центре Европы. Но есть центр географический, а есть центр культурный. И между этими понятиями большая разница. Так что мы лишь утешаем себя такого рода высказываниями, считая, что счастье к нам придет само. 
Но сложилось, что наше географическое положение уже сыграло определенную роль. Например, сформировав тенденцию к поликультурности – во всем мире это считается достоинством. И только в бывшем СССР — недостатком. И то, что здесь всегда рядом с нами жили Другие. Другие — в смысле не белорусы. Культура всегда создается на границах, а на стыке цивилизаций. И у нас есть такой опыт.
Нам нужно лишь не замыкаться в себе. Ребенок, владеющий  несколькими языками, гораздо быстрее  развивается, чем его сверстник, говорящий на одном языке. Тот, кто знает только одну правду, находится не в лучших условиях.
16:28 28/03/2010




Loading...


загружаются комментарии