Охранительница

25 вопросов дочери Первого секретаря ЦК Компартии Беларуси, члена Политбюро ЦК КПСС, которая “прививку” против власти получила раньше, чем свою профессию. Вопросы задавала «Народная воля».

Охранительница
Доктор архитектуры, член-корреспондент Российской академии архитектуры, интеллигентнейшая Инесса Слюнькова совершенно не укладывается в советскую схему “дочь номенклатурного работника партии №1”. Некоторое время назад она, известный ученый, гостила в Минске по приглашению Национального художественного музея в связи с презентацией своего двухтомника “Храмы и монастыри Беларуси XIX века в составе Российской империи. Пересоздание наследия”. Кстати, и представление книги, а также открывшаяся в то же время выставка православной иконописи из Ярославля были приурочены к 75-летию Владыки Филарета, и Инессе Слюньковой выпала честь лично преподнести свой научный труд Митрополиту.
 
Да, Инесса Николаевна Слюнькова, дочь известного советского руководителя — Первого секретаря КПБ (1983—1987 гг.), затем секретаря ЦК КПСС и члена политбюро Николая Никитовича Слюнькова, — сделала блестящую научную карьеру, стала одним из ведущих исследователей церковной истории и архитектуры на стыке западной и восточной христианских традиций. Она человек, несомненно, самостоятельный, независимо от папиной фамилии, входящий в культурную элиту современного российского общества. А если попытаться отрешиться от идеологических шор, кстати, также довлеющих над нами, как и над прежними поколениями, только с другим “знаком”, то совершенно очевидно и другое: жизненный путь ее отца — крестьянский сын, мастер на заводе, генеральный директор Минского тракторного, Первый секретарь ЦК — достоин уважения. Дочь унаследовала от отца хорошие гены. Инесса Николаевна — хранительница и, я бы сказала, охранительница семейной истории.
 
1. — Инесса Николаевна, как тесно лично ваша судьба связана с Минском?
 
— Минск — это время счастливого детства, которое вспоминаю с огромным удовольствием. Семья жила дружно — родители были молодые... Я училась в 50-й средней школе. В то время у нас была квартира в доме возле ЦУМа — знаете тот, довольно красивый, который во дворе универмага? Нас у родителей было трое. Мой брат тоже, как и я, был архитектором (к сожалению, его жизненный путь был коротким). А сестра стала экономистом.
 
2. — Какие отношения у вас, детей, были с отцом?
 
— Он очень любил и любит семью, вообще, редкий в этом отношении человек — это я уже могу сказать с высоты своего жизненного опыта. Конечно, отец был вечно занят, но я его помню в нашем детстве всегда радующимся. 1 мая мы обычно выезжали все вместе на природу — на пикник... Это было время абсолютной радости — никаких проблем, никакой усталости...
 
3. — Ваш отец сделал фантастическую карьеру: от мастера на заводе до Первого секретаря ЦК компартии республики, а затем и до члена горбачевского политбюро. Как он смог выдвинуться в самом начале? Были покровители? Говорят, карьерному росту зятя способствовал тесть, отец вашей мамы?
 
— Это мифология, она часто сопровождает некие экстраординарные вещи, которые не поддаются объяснению. Мама и папа родились в одном местечке Городец на Гомельщине, вместе росли детьми, а потом и вся жизнь вместе. Кстати говоря, мама была очень мудрым и умным человеком от природы, помогала отцу дельными советами.
 
4. — В 1974 году Николая Никитича Слюнькова, генерального директора Минского тракторостроительного объединения, забирают в Москву — он назначается заместителем председателя Госплана СССР по машиностроению. Интересно, как впоследствии Николай Никитич оценивал экономическую модель социализма? До конца верил в ее жизнеспособность?
 
— Видите ли, экономика, насколько я сейчас понимаю, а отец это понимал всегда, вещь не беспроблемная нигде и никогда. По какой бы модели она ни развивалась, то и дело возникают ситуации, которые нужно решать неординарными способами. Отец принадлежал к тем людям, которые, мне кажется, чутко реагировали на вызовы реальности и искали новые решения экономического развития. Он грамотно относился и к капитализму, и к социализму — проблемы ведь были и там, и здесь. Кстати, человек, который наиболее умело и дальновидно это делал в послевоенном советском правительстве, а также подбирал способных людей, чтобы работать вместе, был Косыгин. Именно Косыгин настоял на том, чтобы отца перевели в Москву. До того отец много раз отказывался — ему предлагали и пост заместителя министра, и все прочее... Он, что называется, держался до последнего, пока не пришел приказ. Отец подчинился — партийная дисциплина! С 1974 года Николай Никитович стал работать у Байбакова. Другим замом у председателя Госплана был в это время Рыжков.
 
5. — Из минской директорской среды ему тяжело было вжиться в московскую госплановскую “элитную стаю”? Партийность ведь не отменяла обыкновенной человеческой конкурентности, борьбы амбиций и т.д.
 
— Ну конечно, чем выше ранг элиты — будь она экономическая, дипломатическая или художественная — тем теснее ее ряды, тем неприступнее ее границы для пришельцев извне. Думаю, было сложно. Но, понимаете, амбиции все же были на втором плане, так как в Госплане тогда, говоря современным языком, собралась такая команда, для которой интересы дела были важнее клановых привычек, выгод, правил, удобств. То есть клан имел значение, но не ключевое. После Минска у отца оказался настолько другой объем работы и ответственности... Я вспоминаю, что папа однажды говорил, что полностью вошел в дела только через несколько лет. Он говорил, что работа в Госплане дала такие уроки, такой колоссальный опыт, который, кстати, нужен был руководителю и 40 лет назад, и сейчас.
 
— Но именно конец 70-х вошел в историю как пик эпохи экономической стагнации...
 
— Их команда боролась со стагнацией, отстаивала свои взгляды, расчеты. Экономическое управление страной не было застойным. Естественно, были споры! Другое дело, что побеждало консервативное крыло...
 
6. — Тогда отец не жаловался в сердцах, что реальной экономике все тяжелее противостоять незыблемым партийным догмам?
 
— Идеология, по-моему, была все-таки больше словесной риторикой. Жизнь сама выдвигала на первое место более существенные проблемы. Я, конечно, говорю как дочь, и, может быть, это совсем не та картина, которая вошла в историю, а чисто субъективный взгляд, отрывочный... Отец, например, активно работал над первым проектом “газтрубы” Восток—Запад. Именно той трубы, на которой мы все сейчас “сидим”... У меня сохранились документы: благодарности от специалистов Германии...
 
7. — Он в тот, госплановский период, часто общался с первыми лицами страны?
 
— Да, случалось, отстаивал свою позицию на заседании у Брежнева. Его мнение о нем, в общем-то, совпадает с тем, что уже произносится вслух сейчас во многих взвешенных дискуссиях, в том числе и по ТВ. Брежнев был объективный и способный руководитель, на своем месте — первое время. До того, как его не стали одолевать серьезные недуги. Потом уже, конечно, страной руководило серое окружение.
 
8. — Вспомните, каков был стиль жизни политической элиты. Ведь в конце 80-х Николай Никитич был уже на самом “верху” — секретарем ЦК КПСС.
 
— Мне кажется, абсолютно тот же, что и у элиты теперешней... За исключением того, что тогда было меньше материальных возможностей — ведь не было частной собственности. Не было той степени коррумпированности, западных “откатов”. Существовал железный занавес, и любые контакты носили характер хорошо подготовленных официальных встреч.
 
9. — Семья, кстати, часто ездила за границу?
 
— Нет. Я в первый раз поехала в Болгарию в 1980-х в отпуск. Сестра вообще никогда не была за границей. Мама ездила несколько раз с папой в Карловы Вары (вообще-то они предпочитали Кисловодск). И в Венгрию его однажды сопровождала, когда он был Первым секретарем ЦК КПБ.
 
10. — Интересно, где ваша семья жила в Москве, когда отец работал в Госплане?
 
— Родители жили в спальном, но вполне цивилизованном районе Кунцево.
 
— Зампред Госплана — в Кунцево?!
 
— Это были хорошие ведомственные дома... Дело в том, что мама наотрез отказывалась жить в центре Москвы. Она ведь тоже, как и отец, — белоруска, не горожанка по рождению... Хотя мне, тогда еще студентке, довольно далеко было ездить в Архитектурный институт — помню, минут сорок. Зато я получила хорошую закалку на будущее. Жить во власти, жить вне власти... А я уже самостоятельная! И к власти без всякого интереса, а главное — пиетета. В этом смысле мне было легко.
 
11. — Помните, как семья реагировала на назначение отца Первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии?
 
— Назначение было абсолютно неожиданное! Но мама была рада, потому что возвращалась на родину.
 
12. — Николай Слюньков, по воспоминаниям, был хороший хозяйственник, стратег. Это, я помню, еще в годы его партийного руководства республикой говорилось солидными людьми, и — хочу подчеркнуть — сквозил в их речах явный подтекст, в котором читалось, что теперь именно это главное. То есть чаша весов, может быть, подсознательно, но уже явно кренилась от идеологии к практике, к экономике.
 
— Я отвечу следующим образом. Сейчас в изучении искусства XVIII века все чаще звучит тема масонства. Все, в том числе и многие художественные нововведения, приписываются масонам: мол, именно их идеология, философия определяли возникновение новых форм. Странная, согласитесь, теория. Потому что масонство в то время охватывало самую творческую, самую жизнеспособную часть общества — именно ту, которая вообще в обществе играла лидирующую роль. То есть что я хочу сказать: быть масоном в XVIII веке было примерно то же самое, что членом партии в советское время. Образованный, активный человек, который мог серьезно работать, становился им автоматически. А если нет, то чаще всего не мог самореализоваться. Я к этому так отношусь. Мне кажется, отец не разделял: вот это работа — для партии, вот это — для экономики. Можно как угодно относиться к той эпохе, но люди тогда в руководстве были более цельные. Отец вернулся в Минск Первым секретарем ЦК и занимался тем, чем привык: руководил народным хозяйством. И стиль работы был тот же.
 
13. — А благосостояние семьи заметно возросло? Такой вот бестактный вопрос...
 
— Что касается наших заработков, они остались прежними. Мы, дети Слюнькова, не меняли место работы, нам не подкладывали новые высокооплачиваемые должности. Я училась в аспирантуре, работала в НИИ. И мой муж как работал, так и продолжал работать на своем месте. Он литератор, зарабатывал переводами поэзии с национальных языков народов Союза. Конечно, какие-то бытовые удобства — они были. Дача в Дроздах? Но мы-то жили в Москве. И там у меня никакой дачи не было. Приезжала к отцу, когда была возможность.
 
14. — Отец помогал материально?
 
— В принципе, никто, конечно, не отказывал нам в помощи. Но мы привыкли сами обеспечивать свои потребности. Я не могу вспомнить, чтобы мы буквально ожидали от отца подарков. Нет, на этом наша жизнь не зацикливалась. Гарнитур в семью попросили, гардероб более-менее приличный — это все трудно, как вы помните, было “достать”. Но покупали за свои деньги! Кстати, у отца была нормированная зарплата и очень немалые расходы — нас ведь у него было трое. И когда приезжали все, да со своими детьми на Новый год, в отпуска, каникулы, никто ведь не считался с родительскими расходами... И еще при этом просить, чтобы дали с собой на жизнь?..
 
15. — Но вы понимали, когда приезжали в Минск, что находитесь на особом положении?
 
— Конечно, понимала. Если бы я сказала, что нет, не понимала, то должна бы была показаться врачам, верно?
 
16. — Вы поддерживали школьные приятельства? Могли кого-то пригласить в Дрозды?
 
— Нет, я разделяла родительскую семью и своих друзей. Представляете: папа всегда возвращается домой усталый, мама разрывается, может, даже больше, чем следовало, как бы всем нам угодить. Свой, семейный мир, словом. И зачем приводить друзей? Им приятнее увидеть меня в более непосредственной обстановке.
 
17. — А друзья обращались за помощью?
 
— Конечно, обращались. Но я отказывала: возможности отца — это не мои возможности. Может, кто-то обижался... Но мне не говорил. А знаете, наверное, надо было помогать! Наверное, мы были не правы. Надо было помогать... Тогда люди и тебе помогают, когда ты оказываешься в сложной ситуации... Но опять же — это мое субъективное мнение.
 
18. — Общалась ли ваша семья с детьми Сурганова, Машерова?
 
— Нет. Хотя они тоже жили тогда в Дроздах... Но лично у меня уже вообще был другой поколенческий эшелон: дети Машерова и Сурганова годились мне в родители.
 
19. — Николай Никитич недолго пробыл на должности Первого секретаря ЦК КПБ — всего четыре года. Но именно при нем в Минске открылся метрополитен... А также случилась Чернобыльская катастрофа — причем в день его рождения, 26 апреля! Чернобыль, вернее, неопределенное поведение руководства страны в первые дни после катастрофы, лег на компартию тяжелым пятном. Скажите, Николай Никитич делился своими переживаниями о тех неделях?
 
— Да, мистическое совпадение, в том числе и по числам. Скороговоркой поднимать эти события невозможно, да и не стоит. Одно скажу, что все было иначе, чем об этом кое-кто писал...
 
20. — Недавно Михаил Сергеевич Горбачев выступал перед студентами Московского государственного университета. Разговор зашел, естественно, о реформах. Горбачев сказал: “Когда проводятся реформы, приходится принимать очень трудные решения: а если не можешь идти на принятие крутых решений, то не надо браться за такие реформы”. И далее выразил сожаление, что не нашел в себе силы поддержать секретаря по экономике Николая Никитича Слюнькова в вопросах по оздоровлению финансов. Что скажете?
 
— Ответить односложно — будет неверно...
 
21. — Как ваша семья приспособилась к новой жизни?
 
— Как все. Все было хорошо, а потом, в начале 90-х, — бац! — институт закрылся, нас выбросили на улицу... Я пошла искать новую работу.
 
22. — Одно время вы работали в музее Московского Кремля. Почему оставили такой знаменитый музей?
 
— Московский Кремль — сложный механизм. Там работать непросто: очень ответственно, при этом нужно идти на бесконечные компромиссы. В моем ведении было сохранение невероятных ценностей страны — соборов Кремля... Понимаете, движимые памятники легче охранять, они лежат в приспособленных помещениях, в футлярах, перчаточками их достал, на выставку отвез, положил, а архитектурный памятник подвержен всем снегам, всем ветрам... Вот, скажем, Успенский собор. Прихожу в понедельник на работу, говорят: “Вчера здесь разрешили съемку ТВ. Их машина ехала, ударила, кусок цоколя от собора отлетел...” Примерно так... И если принимать близко к сердцу... Я просто не выдержала.
 
23. — Как вы думаете, почему новые храмы и в России, и в Беларуси строятся по канонам XVIII—XIX веков? Почему нет современной православной архитектуры?
 
— У меня есть свой ответ. Дело в том, что в православии внутренняя организация пространства храма всегда важнее внешнего. Это связано с литургикой, что чрезвычайно важно. Я уже не говорю о всех других, менее, может быть, глобальных традициях.
 
24. — Занимаясь церковной архитектурой вы, естественно, подошли к вопросу веры личной...
 
— Если бы я не пришла к вере, то не смогла бы всерьез изучать и писать про церковную архитектуру.
 
— А родители?
 
— Они люди другого поколения, у них к вере свое отношение. Но я считаю, что в глубине души люди, у которых за плечами деревенское белорусское детство, да еще в годы войны, да еще в месте, где дважды проходила линия фронта, не могут не верить.
 
25. — Скажите, как ваши дети комментируют коммунистическое прошлое дедушки?
 
— Никак. Они пока тем периодом не интересуются. Пока хранитель семейных архивов только я. Но мне кажется, интерес к прошедшей эпохе еще проснется. Время не только лечит. Оно все расставляет на свои места.
 
Досье «Народной Воли»
 
СЛЮНЬКОВА Инесса Николаевна родилась и выросла в Минске. Окончила Московский архитектурный институт. Доктор архитектуры, член-корреспондент Российской академии архитектуры и строительных наук, ведущий научный сотрудник НИИ теории и истории изобразительных искусств Российской академии художеств. Автор нескольких монографий.
 
Замужем за поэтом и переводчиком П.А.Кошелем. Имеет двух дочерей.
 
 
11:19 04/05/2010




Loading...


загружаются комментарии