Белорусские корни Евгения Евтушенко

Имя Евгения Евтушенко знакомо даже тем, кто не слишком хорошо знает современную русскую литературу. Поэт, прозаик, публицист, переводчик, сценарист, режиссер, драматург, общественный деятель на днях выступил в Минске.  

Вместе с Беллой Ахмадулиной, Андреем Вознесенским, Робертом Рождественским Евтушенко на целые десятилетия стал кумиром советской интеллигенции. Творя в сложное время, ему приходилось балансировать на грани лояльности и оппозиционности, но при этом он смело вставал на защиту Солженицына, Бродского, Войновича и открыто выступал против ввода советских войск в Венгрию, Чехословакию, Афганистан...
Перед своим выступлением в белорусской столице Евгений Евтушенко побывал в прямом эфире TUT.BY.
 
- Организаторы ваших концертов сказали, что вы сами изъявили большое желание посетить Беларусь...
- Совершенно верно. Мой дед по матери, Ермолай Наумович Евтушенко, во время Первой мировой войны был трижды Георгиевским кавалером. Он родился в селе Хомичи (по имени моего любимого футбольного вратаря) Калинковичского уезда. Человек чапаевской биографии, он поверил большевикам, что они дадут землю крестьянам, остановят войну, и пошел за ними. Он дослужился до больших чинов и командовал артиллерийскими складами РСФСР.
Это крупная должность. Дед ездил на персональной машине "эмка" с веснушчатым шофером-красноармейцем. Он приезжал к нам в Москву и дарил мне коробку с вишнями в шоколаде, привозил чекушку, которую сам же выпивал, затем пел белорусские песни и плясал вприсядку. Моя память начинается с его ареста, который проходил на моих глазах в 1937 году. Что с ним потом случилось, не знаю.
Говорили, что он поверил в большевиков, и еще в 20-х годах участвовал в атеистической кампании, ходил по деревням, собирал образа и сжигал их. Потом, перед 1937 годом, видимо, чувствуя, что ему приходит конец, ощущал муки совести, ходил по людям, у кого конфисковывал иконы, вставал на колени и просил прощения.
- Получается, что вас сюда влекут корни?
- Естественно, и корни. Если бы даже у меня не было белорусских корней, я всегда уважал этот народ, ту роль, которую он сыграл в Великой Отечественной войне. Предателей среди белорусского народа - минимальное количество по сравнению с другими. Кроме того, каждый третий был убит, хотя в том, что погибло так много народа, виновата человеческая бесхозяйственность, свойственная диктатурам, когда наши руководители не считались ни с какими потерями.
Если говорить по-честному, я знаю, что у вас тут происходит политическое противостояние, но во все это я не вникаю. Я никогда не принадлежал ни к какой политической партии: в партию не вступал, из комсомола меня исключили. 
 
Это не означает, что всех членов партии я считаю нечестными людьми или карьеристами. Это неправда. Моя мама была коммунисткой, но она была коммунисткой-идеалисткой, не участвовала в доносительствах. Во время перестройки я однажды вошел к ней на кухню, там стояла страшная вонища, и мама была похожа на какую-то ведьму, которая варила зловещее зелье, распространявшее жуткий запах. Я спросил, что это, а она мне отвечает: "В Москве сдирают предвыборные плакаты Коротича, а я сейчас погуще клей завариваю, чтобы не оторвали. Хороший мужик, он гласность открыл в своем "Огоньке".
Я уважаю всех людей, которые уходили в бой и говорили: "Считайте меня коммунистом". Они умерли, и если бы они не погибли за меня и за мое поколение, нас бы не было.
Вообще, мне ненависть не свойственна. Что я ненавижу, так это саму ненависть. Но я считаю, что партии сейчас стали анахронизмом - во всех странах, неважно, в каких системах. Во-первых, очень много средств уходит на содержание партии, уходит очень много времени. Когда одна партия побеждает другую, она начинает что-то менять, а потом уже и не думает о том, как выполнять свои обещания, главной их заботой становится быть переизбранными в следующий раз.
Я считаю, что партия разделяет людей - к сожалению. И очень много уходит сил, человеческой энергии на взаимоподозрительность, на доказывание, что только они знают, где правда. Я вообще считаю, что политическая борьба должна быть заменена соревнованием проектов, лучших проектов. Они могут быть индивидуальными проектами, могут быть коллективными - и тогда народ должен выбирать только по проектам.
Конечно, есть разница между республиканцами и демократами в Соединенных Штатах, но если приглядеться, очень небольшая. Я думаю, что мы все запутались немножко в трех соснах двух терминов "социализм" и "капитализм" - и  никак не можем разобраться. Совершенно ясно, что было что-то хорошее в нашей версии. Неправда, что все, что делалось у нас, было плохим. В частности, я считаю, что неправильно обвинять Россию в колонизаторстве народов. Это была колонизация идеологическая. Русский народ был самым бедным, если сравнивать его с народами других республик. Не с Беларусью, конечно: в Беларуси тоже знают, что такое бедность. Поэтому Голодомор был и в России, так же, как в Украине - я это сам всё видел.
Мне говорил Грэмм Грин, очень опытный человек, который когда-то был коммунистом: "Самые опасные люди - это коммунисты-фанатики и антикоммунисты-фанатики". Вообще, любой фанатизм, любое нежелание слушать оппонента - это опасное дело. Надо искать точки соприкосновения, выбирать их и вместе строить, плечом к плечу, будущее. Споря при этом, но не оскорбляя и не называя врагами других людей.
Когда я сделал антологию при помощи Коротича, который начал печатать меня в "Огоньке", я реабилитировал восемьдесят поэтов белой эмиграции, и позднеэмигрантских тоже. Когда на Западе издавали "Антологию лучших русских поэтов", то они наших представителей "комиссарской поэзии", как они говорят, почти не включали. У нас не включали так называемую "белогвардейскую поэзию". Поэзия вообще невозможна как нечто антипатриотическое, направленное на прославление зла. Априори невозможна. А потому, что фашистское дело было изначально неправильным и античеловечным, от этого периода войны с немецкой стороны никаких хороших стихов не появлялось, да и не могло быть. Многие белые эмигранты выступали против фашизма, ничего плохого не желали своей родине, поэтому все эти лозунги вроде "Кто не с нами, тот против нас" привели (и могут привести при повторении ситуации) только к очень плохому.
Я никогда не был антикоммунистом, и я с симпатией отношусь к идеям социализма, просто считаю, что мы их исковеркали и не выполнили. Но это не означает, что их все нужно отбросить. Я стою на нравственных воззрениях Сахарова, который считал, что из всех других моделей нужно выбрать все хорошее и не повторять ошибок и преступлений. Нечего капитализм идеализировать: на совести капитализма не меньше, а в силу его возраста - даже больше преступлений и кровопролитий. Все надо объединить. Почему литература важна? Она объединяет людей, а не разъединяет.
- В 1962 году вы написали стихотворение "Страхи", которое было очень восторженно встречено современниками. Не считаете ли вы, что в России возвращается это время страхов, избавлению от которых вы так радовались почти полвека назад?
- Даже в этом стихотворении я сам говорил: "И когда я пишу эти строки, и порой невольно спешу, то пишу их в единственном страхе, что не в полную силу пишу". Я это желаемое немного выдавал за сущее.
А вообще, где эти страхи исчезли? Представьте ситуацию: в Америке служащий какого-то банка выступает против его директора. Да, такие люди бывают, но их сразу увольняют. То же самое и на телевидении. Все разговоры об абсолютной свободе - это демагогия: абсолютной свободы нигде не было, нет и, может быть, не может быть. Абсолютная независимость абсолютно от всего подразумевает и независимость от собственной совести или от судеб других людей. Что это такое? Это чепуха, это демагогия.
У всех у нас есть свои недостатки, у всех у нас есть свои правила. Никто не хочет быть уволенным и побаивается этого - это есть везде, в большей или меньшей степени. Мне очень близок Папа Иоанн Павел II, который покаялся не за свою личную вину. У нас многие молодые люди сейчас не хотят читать "Архипелаг Гулаг". Они говорят: "Это не принадлежит нашему поколению. Это нам неинтересно, мы в этом не виноваты". Нет. Вы должны чувствовать историческую вину. Самые большие люди, настоящие граждане мира усваивают ответственность за все, что было. И только тогда эти люди могут стать гарантами того, что это не повторится. Поэтому даже New York Times написала о моей преподавательской работе: "Евтушенко не преподает литературу. Он преподает совесть и историю через литературу". И это правда. Разве "Бабий яр" - это политическая история? Это стихи о правах человека...
- Но тогда все посчитали их стихами политическими…
Потому что это убогость мышления. 
Американцы, правая печать, на меня напали, когда я написал стихи против войны во Вьетнаме. Они даже приписали мне, что я это делал по просьбе властей, желая им угодить. Я никогда не укладывался в их мнение, они хотели запихнуть меня в рамки, потому что для меня писать стихи против войны во Вьетнаме и против антисемитизма в нашей стране или против старания возродить неосталинизм - это было одно и то же. Я был на одной баррикаде. Мои разные стихи объединяла вера в общие идеалы человечества.
 
Сейчас у вас, да и у любого человека, есть возможность в любой момент поехать в любую страну. Тогда же у нас не было возможности поехать даже в какую-то ближнюю страну: проверять начинали, унижали. Дело не в том даже, что человек поедет, а в том, что он имел бы возможность поехать - это другое ощущение жизни.
Я очень горжусь тем, что я был первым депутатом, который предложил отменить все так называемые выездные комиссии, основанные на унижении советских людей. Я говорил, что это антиконституционно, и даже некоторые демократы мне говорили: "Женя, это не так важно". А я считаю, что такое разрешение позволяет относиться к загранице, не идеализируя и не демонизируя ее.  Уже сейчас нынешнее поколение не знает, что были такие комиссии, а это плохо: они должны понимать, что стояло за этим, какая борьба. Мы, шестидесятники, боролись за каждый сантиметр, миллиметр свободы. А нам некоторые маргиналы (и даже Бродский!) говорили, что шестидесятники бросают камни только в разрешенном направлении. Что за чушь! Кто мог мне разрешить писать "Бабий яр" или протест против наших танков в Чехословакии, или защищать диссидентов и того же самого Бродского? Кто его вытащил? Его защитили шестидесятники.
Наша интеллигенция, к сожалению, сейчас очень раздроблена. Она должна духовно сплотиться и спорить. Но по большому - о путях развития России, открыто, но с человеческим уважением.  У нас от коммуналок осталось это вот плевание в соседские борщи…
- Что чувствует поэт, зная, что его творчество меняло мировоззрение целого поколения?
- Я чувствую от этого гордость. Моя профессия доказывает, что наше дело небезнадежно. Ни одна мечта не исполняется на сто процентов. Всё, чего мы ждали от победы, не случилось, но мы продолжали бороться.
Я прочел у Альбера Камю очень простую фразу: "Любая стена - это дверь". Вот о чем нужно думать: мы должны ее своим внутренним зрением и предвидением прорезать, как лазером, или находить ее. Я считаю, что завещание Сахарова о конвергенции, о слиянии всех лучших философских опытов человечества очень правильно: что мы все тычемся в социализм или капитализм? А третьего что, не существует? 
Люди боятся некоторых "измов". Надо найти новое название и надо развивать философию - она нам важнее всего. Не надо тыкаться в старые понятия, надо искать будущее в будущем, а не в прошлом.
- Кстати, о прошлом... В советское время не было ощущения, что еще чуть-чуть - и изменили бы себе?
- У меня не возникало ощущения безнадежности. У меня был самый страшный момент: я чуть не покончил жизнь самоубийством, когда брежневские танки перешли границу братской Чехословакии. Молчать для писателя (тем более, для такого писателя, как я) было бы подлостью, и если бы я промолчал и не написал бы телеграмму поддержки правительству Чехословакии и телеграмму протеста нашему правительству, если бы не написал стихов "Танки идут по Праге", которые обошли весь мир, я не был бы жив просто. Позднее я написал: "Не надо делать подлости хотя б из эгоизма", потому что в моем случае это было бы подлостью - промолчать. Я бы себя убил, уничтожил как поэта, я бы не смог жить дальше.
 
- А что делать, чтобы не дрогнуть в такие моменты?
- Надо вспоминать молитву - я сейчас опираюсь на афоризм Альбера Камю. Но есть еще одна очень хорошая молитва Курта Воннегута: "Изменяйте всё, что вы можете изменить. Принимайте то, что вы не можете изменить. И всегда понимайте разницу между первым и вторым". Может быть, я не точно передал цитату, но смысл именно такой.
Очень часто люди себя уговаривают: я ничего не могу, я маленький человек. Я преподаю в Америке и знаю, что это болезнь и нашего общества, и американского. Взять, к примеру, даже то, что президентом США был избран афроамериканец - это уже победа. Я же видел, что произошло с американцами: даже те, кто голосовал за Обаму, не верили, что это наконец произошло. Но все равно, это была большая подвижка в сознании людей. А его сейчас обвиняют на каждом шагу. Я не идеализирую его, но ему просто не дают шагу ступить. Ему нужно с нашей стороны оказать доверие, и он должен понять, что мы его поддерживаем. У него тоже есть заблуждения по поводу нас, но он достоин того, чтобы это доверие ему оказали.
- Вам почти 77 лет. Какие у вас отношения с собственным возрастом сейчас?
- Физически я его, конечно, чувствую. Хотя... Вот смотрите: я закончил сейчас принимать экзамены, сел на самолет, поехал в Бостон, сразу же, на следующий день, выступил два раза в Америке. Потом прилетел в Москву, сел на поезд и поехал в Ригу. Четвертого мая я выступал с концертом. Это был творческий вечер, который длился три с половиной часа. На следующий день я выступал с Раймондом Паулсом, который написал пятнадцать новых песен на мои стихи. Я приехал сюда, выступаю со своими стихами.
Я написал огромное количество стихов, каждый день продолжаю дополнять пять томов антологии "Десять лет русской поэзии". В каждом томе по тысяче страниц. В моей книге "Весь Евтушенко" собрано только двадцать процентов того, что я напечатал - я же начал печататься с пятнадцати лет. Это фильтрованный Евтушенко, то, что я могу подписать. Это не означает, что я вообще отрекаюсь от всего -  просто слабые стихи были иногда. 
- У вас тоже есть слабые стихи?
Естественно, но я их и не включал в книгу. 
 Я реабилитировал стольких писателей-эмигрантов. Сейчас я пишу роман о том, как с одной девочкой бежал в 1941 году на фронт. Вторая часть - параллельное повествование о том, как я в первый раз поехал в Америку. После прочтения первой части люди будут плакать от счастья, от второй - будут дико хохотать, потому что это было очень смешно.
- Получается, что творчески вы очень активны?
- Я, наоборот, заряжаюсь, потому что я знаю, чего многие люди от меня ждут - да и я сам от себя многого жду. Мне просто иногда становится страшно: мне кажется, что нужно еще быстрее работать, чтобы написать.
- Боитесь не успеть?
Я и так уже успел много, но все равно. У меня жизнь такая была. В России не было человека, который побывал в 96 странах и который говорил бы на пяти языках. У меня туристского взгляда никогда не было - на все я смотрю, как на свое хозяйство.
Я получил в Италии уже пятнадцатую премию, буду выступать в Петрозаводске, поеду в Пермь. У меня много всего задуманного. Мои люди предложили открыть театр Евтушенко. Я даже не верил, что такое может быть, но, кажется, сдвиги есть. Я не буду работать там в штате, но буду давать общие направления. Не хочу бросать преподавание в США.
Кстати, у ваших белорусов есть замечательная идея: они хотят, чтобы я все время выступал со своими новыми стихами на одном из ваших телеканалов. Понемножку, по три минуты, но каждую неделю два раза.
И еще: 17 июля я буду открывать новый музей со своими сокровищами живописи, которые я собирал всю жизнь. Он будет размещаться в Переделкино - я отрезал кусок своей дачи. Там - Пикассо, Пиросмани, Сикейрос, Хуан Миро, Шагал... Вишневская продала свою коллекцию России за 80 миллионов, а я передал просто в дар - я же богаче 
- Скажите, какое место в вашей жизни занимает любовь?
- Огромное. Я не могу разлюбить.
- Всех своих женщин любите до сих пор?
- Всех. Вообще никогда у нас не было каких-то злых разрывов. Я человек кочевой. У меня есть одно качество - страшное любопытство до жизни. С одной стороны, это хорошее, незаменимое качество, а с другой стороны, от этого бывает тяжело живущему со мной рядом человеку. Я это сам понимаю. Но в последнее время я улучшился.
- То есть, с вами сейчас проще, чем раньше?
- Да. Если бы я был женщиной, я бы не выдержал жизни с таким собой, каким я был раньше. Но это не означает, что я циник.  Мне очень часто завидовали мужчины - женщины мне не завидовали никогда: они мне помогали. Все жены у меня были очень хорошие, с сегодняшней женой Машей у нас двое детей, она моложе меня на 30 лет, но она молодец. Она была хорошим врачом, сейчас она лучшая учительница штата Оклахома по русскому языку. Она добилась такого успеха, что на ее школе целый месяц горело табло: "Здесь преподает лучшая учительница штата Оклахома".
- Когда в семье два творческих человека, это очень сложно?
- Это было с Беллой Ахмадулиной, и это было очаровательно. Я только жалею о том, что у нас не было ребенка. Это был бы дивный ребенок, потому что мы оба очень любили друг друга.
Беллочка очень многому научилась у меня, а потом я у нее учился. Вообще, это то драгоценное, что произошло со всеми шестидесятниками: мы все учились друг у друга в разные периоды. Это замечательно. Все читали друг другу стихи ночами, встречались...
- Жалеете о том времени?
- Его невозможно повторить, но оно живет во мне. Это великий фильм памяти, который вы всегда можете прокрутить, если вы неравнодушный человек. Я горжусь тем, что принадлежу этому поколению - там было столько замечательных людей.
- Вы - отец пятерых сыновей и однажды написали, что тот, кто не понимает своих детей - бескультурен. Своих детей вы понимаете?
- Не всегда. Я стараюсь понимать, но не всегда получается. Конечно, у нас разный опыт.
Я всегда дарю им только книжки. Я хочу, чтобы мои любимые книжки становились их любимыми книжками, но не всегда так происходит. Меня злит, когда они говорят мне, что заняты, чтобы прочесть книжку, поэтому я бываю счастлив, когда они все-таки ее прочитают.
 
- Вы в семье требовательны?
- Не знаю. Я когда-то сказал: "Маша, тебе все-таки повезло со мной. Я не алкоголик, не тиран". И вдруг она посмотрела на меня и засмеялась... Наверное, я не замечаю своей тирании.
- Но мужчина вы достойный?
- Как я могу о себе это сказать? Я никогда цинично не относился к женщинам, никогда. Мне нравится, что все мои дети знают друг друга, дружат. Женился Женя, мой первенец с Джоан, и он пригласил нас со своими братьями, мы все собрались на его свадьбе в Ирландии.
Может, мы не видимся так часто, но они приезжают ко мне, я к ним приезжаю, они переписываются по электронной почте. И все мои жены знакомы друг с другом, и я видел, как моя жена Маша поцеловала мою предыдущую жену Джоан. Все мои жены перезваниваются. О чем они говорят, не знаю. Может быть, обмениваются опытом по улучшению меня, и может быть, действительно я улучшаюсь. Но об этом я боюсь спросить...
 
 
11:30 11/05/2010




Loading...


загружаются комментарии