Тюремные письма

Письма – робкие стражи традиционной почты.

Тюремные письма
В большинстве стран письма остались лишь красивой формальностью, но для Беларуси сейчас – это больше, чем обычное сообщение. Главные письма – это послания из тюрем. Их долго ждут, делятся их содержанием с журналистами, печатают сайты. Российский журналист, замдекана факультета журналистики Международного университета в Москве Александр Алтунян написал о тюремных письмах. Толчком к его размышлениям послужил выход книги "Михаил Ходорковский. Статьи. Диалоги. Интервью", но для Беларуси эта тема также актуальна, как и для России.
 
I
 
Письма сегодня вновь входят в моду. Издатели с удовольствием их печатают отдельными сборниками, а читатели читают, хотя сами писем давно уже не пишут. Но осталось отдельное пространство для казалось бы умирающего жанра – письма из тюрьмы.
 
Кто сегодня пишет письма? Речь, понятно, идет о частной, а не об официальной и деловой переписке.  Интернет заменил традиционных почтальонов, а короткие как выстрел смски длинные и пространные послания. Современный поток частных писем существует за счет старшего поколения, жителей малых городов и деревень. Они пишут и им пишут, хотя, все меньше и меньше. Две напасти, интернет и мобильная связь, осушают этот  поток личной переписки. Там, где еще недавно бурлил поток, растекавшийся на реки и ручейки, едва капают поздравительные открытки  к женскому дню и Новому году.
 
Остался едва ли не единственный источник  традиционной переписки – тюремная почта. Около миллиона наших сограждан сидит, и им, формально, нельзя пользоваться ни мобильной связью, ни иметь доступ к интернету. Единственная их связь с волей, с близкими, как и десятилетия назад, – это редкие свидания (ездить по-прежнему далеко) и написанные от руки письма и открытки.
 
Как очень многим в нашей стране, мне пришлось долгие годы вести переписку с тюремными адресатами, сидящими диссидентами, одним из которых был мой отец. Кончилось мое активное участие в тюремно-эпистолярном жанре, в основном, в 1987 году, когда большинство политзаключенных вышли на свободу. Какое-то время я продолжал писать Владимиру Балахонову, досиживавшему свой второй срок по 190-й статье. Последним, насколько я знаю, освободился из ссылки Григорий Лукич Нечипоренко, старик-украинец, отсидевший еще мальчишкой двадцать лет, как ОУНовец, и получивший в 70-х годах новый срок за антисоветскую деятельность. Он, отбыв ссылку, освободился только в 1990 году, т.к. наотрез отказался беседовать с местным кэгэбистом, убеждавшим его, что в стране изменилась ситуация и ему надо просто подписать какое-нибудь заявление о помиловании или, на худой конец, о своей невиновности.
 
И вот спустя почти двадцать лет, я снова начал получать письма из зоны, уже от нынешних  заключенных, Игоря Сутягина и Валентина Данилова. Двадцать лет назад, так ли, иначе, но мы начали жить в новой, свободной, расстававшейся со своим прошлым России. Оказалось, что не расстались. Снова тюрьма вернулась в наш, во всяком случае, мой, обиход.
 
Жанр тюремных писем в своем массовом варианте, на первый (и посторонний) взгляд, так же однообразен, и по содержанию, и по эмоциям, как и жанр тюремной песни. И это, действительно, так, за редким исключением. Я имею в виду как раз письма политических заключенных. В отличие от большинства уголовных, советские и современные российские политические – это люди, по большей части, глубоко и тесно связанные и с обществом в широком смысле, и со своим близким кругом, семейным, дружеским. Обычно политические заключенные – это люди думающие, убежденные и знающие. Их письма,  к семье, к друзьям – это теплые эмоциональные послания, разговор с близкими о больших и малых семейных и дружеских событиях, без экзальтации и надрыва; это размышления, это пересказ прочитанного и услышанного, это рассказ об увиденном и пережитом.
 
Каждое письмо для семьи заключенного – событие. Ведь это почти единственная связь с сидящим в тюрьме. Сегодня количество писем не ограничено, а еще в 80-х годах сидящим по политической 70-й статье лагерникам разрешалось 2 письма в месяц, а сидящим в тюрьме – одно, в карцере – раз в два месяца. Письма сначала внимательно прочитывались цензорами, которые что-то вымарывали или даже возвращали письмо. Но вот письмо, наконец, доходит до адресата. Его читают внимательно родные, друзья специально приходят, чтобы его прочесть. А если в письме было еще шифрованное сообщение, то оно изучалось не менее старательно, чем первые лингвисты-любители расшифровывали египетские иероглифы и критский диск. А как-то нам пришло письмо без обратного адреса, написанное рукой еще одного политзека, Виктора Александровича Некипелова, а адрес был написан чьей-то неизвестной рукой. Обычное письмо, не из лагеря, без пометок цензора. В письме Виктор Александрович писал, что в лагере (36 зона в пос. Чусовой под Пермью, одна из пяти политических зон в СССР, сегодня там музей и ежегодно проводится известный фестиваль «Пилорама») произошла забастовка из-за того, что охранник вывихнул руку заключенному. Всех участников забастовки посадили в ПКТ на два месяца, после чего организаторов судили и приговорили к трем годам тюрьмы. И вот сейчас его, Виктора Некипелова, моего отца и еще одного человека везут в чистопольскую тюрьму. Они положили листок с письмом в полиэтиленовый пакет, положили туда шариковую ручку и приписали записку: «Добрый человек! Пожалуйста, отправь это письмо по указанному адресу, а ручку возьми себе». Отец попросился в туалет, и потихоньку от охраны выбросил пакет с письмом в разбитое зарешеченное окошко вагон-зака. И письмо дошло. Вот так становятся понятными старые истории про письма в бутылках от терпящих бедствие моряков.
 
II
 
Есть «обычные» письма, семейная частная переписка, а были тюремные письма, которые становились явлением в жизни страны. (Не только России, в других странах людей тоже сажали. «Письма из тюрьмы» автора Дориана Грэя знает любой грамотный англичанин, а тюремные письма Антонио Грамши – любой итальянец. У поляков есть эпистолярные послания интернированных Ярузельским диссидентов, в Чехии – письма Вацлава Гавела и мн. других.) Любой грамотный россиянин, если чуть задумается, вспомнит Письмо Даниила Заточника, письма протопопа Аввакума, письма декабристов, из которых самым известным корреспондентом оказался, конечно, Михаил Лунин.
Вспомним очень кратко, в хронологическом порядке, несколько имен политических заключенных, составной частью биографии которых стала тюремная переписка.
 
Письма Лунина к сестре – ироничные, острые, даже издевательские по отношению к политике Николаевской администрации и действиям самого царя, распространялись и читались в высшем петербургском свете, несомненно доходили и до царя. «Он был легок», - писал о Лунине Тынянов, «тростью дразнил медведя» (царя). Он искушал судьбу не только на бумаге. Получив возможность прогулок и охоты, Лунин как-то оказался с одним ножом перед настоящим медведем. Именно своим письмам Лунин обязан тому, что в 1838 году, уже с поселения, был отправлен в рудники Акатуя, где и умер в 1845 году, или, согласно достоверной легенде, был убит охраной.
 
Письма Николая Гавриловича Чернышевского менее известны. Они замечательны, прежде всего, как психологический памятник. Поставленный во время каторги под жесткий цензурный контроль, он принципиально отказался от всякой политической тематики в своих письмах семье. Огромный том его переписки с женой, детьми и родственниками – это бесконечный поток заботливых, даже докучливых, увещеваний: беречь себя, тепло одеваться, хорошо учиться, беречь мамочку и т.д..
 
Отец мой после первой отсидки, во время которой он старательно читал переписку Ленина, любил вспоминать о тюремных письмах, в которых вождь пролетариата рассказывал, как посылал охранников в лавочку за чаем и белым хлебом.
 
В сталинское время жанр тюремных писем не был особенно богат. Из сталинских лагерей шли письма, так сказать, семейные по своему жанру. Сейчас становятся известными удивительные собрания писем. Прежде всего, это письма профессора Алексея Феодосьевича Вангенгейма с Соловков. Еще не изданные, это удивительные пронзительные письма выдающегося естественника, разговаривающего с маленькой дочерью о ее и своей жизни и описывающего для нее явления природы, законы физики, математику, рисующего ей загадки, животных, птиц, математические фигуры, спиралевидное расположение чешуек на шишке, объясняющего с помощью картинок, что такое горизонт, северное сияние и пр.
Некоторые знают письма замечательного художника Михаила Ксенофонтовича Соколова из лагеря на станции Тайга с вложенными в письма маленькими, в четверть почтовой открытки миниатюрами, нарисованными на картонках, оберточной бумаге подручными средствами, изумительными по своей тонкости и мастерству.
 
В послесталинское время, чуть менее людоедское, чуть более вегетарианское, цензура пропускала письма-рассуждения, так письма Андрея Синявского стали книгами, а нелегальные письма поэта Миколы Руденко – сборником стихов.
 
III
 
В постсоветское время политические заключенные получили еще больше свобод.  Они могут писать письма без ограничений, они могут критиковать власть, и общероссийскую, и тех конкретных чиновников,  судей, следователей и т.д., с которыми они столкнулись, и очень часто делают это.
 
Российский читатель получил возможность прочесть книгу Игоря Сутягина, отсидевшего 10 лет по абсурдному обвинению в шпионаже, составленную из его писем-эссе из зоны. Письма Сутягина можно прочесть и в интернете, рассказ о следствии, о таких, например, доказательствах со стороны обвинении: шпион, потому что прочитывал по 10 газет в день. В самом деле, кто, кроме шпиона, способен на такой читательский подвиг?
 
Валентин Данилов, красноярский физик, а нынче уярский политзек, ведет блог на сайте Радио Свобода. Правда, он обновляется по почте, путем все той же почтовой переписки, но обновляется! Данилов – технарь от Бога, умница, изобретатель, вместо того, чтобы заниматься проблемами ионизации космических аппаратов, изобретать новые технологические способы передачи энергии, вынужден осваивать хитрую науку – российскую юриспруденцию, а на досуге придумывать новые конструкции электрических чайников.
 
Совсем недавно вышла книга Михаила Ходорковского, на сегодня самого известного политического заключенного.
 
Михаил Ходорковский обновляет старый «поджанр» тюремных писем: письма – политические декларации, аналитические размышления. В нашей истории таких писем мало. Каждая история критических посланий от политических заключенных, обращенных к обществу, к властям, уникальна. Большинство этих историй имеют печальный конец. Мы уже упоминали о протопопе Аввакуме, Михаиле Лунине. Наша история знает редкие примеры критики из мест лишения свободы, увенчавшиеся успехом для авторов эпистолярного противостояния. Может быть, самое близкое сравнение, это письма, обращения, статьи Андрея Дмитриевича Сахарова из его ссылки в Горьком в 1980-1986 годах. И Ходорковский, и Сахаров имели возможность передавать свои обращения, не подвергаясь внешней цензуре. Сахаров передавал свои письма, главным образом, через свою жену, Елену Боннер, которая, хотя и подвергалась довольно пристальному контролю КГБ, но все же в течение долгого времени имела возможность передвижения из Горького в Москву и обратно. Ходорковский, хотя и сидит в тюрьме, пользуется существующими в сегодняшней России преимуществами, например, возможностью передавать свои тексты через адвокатов.
 
Эта свобода от цензуры придает письмам и текстам Сахарова и Ходорковского некоторое сходство в интонациях. Это голоса убежденных людей, либеральных, спокойных, способных к здравому и объективному анализу конкретной существующей ситуации, и при этом считающих необходимым противостоять режиму. Конечно, я не могу даже сравнить вес каждого слова Андрея Дмитриевича со значимостью высказываний Михаила Ходорковского. Это люди разных «весовых» категорий. Но, если мы сравним первые письма Ходорковского, с его сегодняшними заявлениями, мы увидим, как изменился и тон, и внутренняя значимость его слова. Приведу лишь один пример.
 
В одном из последних интервью на вопрос корреспондента французской газеты “Le Monde”:  «Вы говорили о том, что в России снова начался застой, застой эпохи Путина. Кто, по-вашему,  главный враг развития России? Что надо сделать, чтобы люди проснулись от спячки?» - Ходорковский ответил:
- Несомненно, главный враг развития России – наша апатия. Путин и его компрадорская элита - лишь следствие отсутствия гражданского общества. Однако, нельзя отрицать, что именно они сделали многое, чтобы устранить ростки общественной самоорганизации и уничтожить демократические институты (типа независимого суда, избирательной системы), заменив их фикциями. Разбудить людей можно, говоря им правду и показывая пример.
 
В этом небольшом отрывке заключена целая идеология. Мы слышим последовательного либерала, ответственного перед собой и обществом. Он берет на себя смелость, говоря об обществе, говорить «мы», обвинять «нас» в том, что «мы» допустили вседозволенность власти. Но дело не только в словах, безусловно, замечательных. Кроме слов в этом отрывке слышен тон. У слушателя не возникает чувства неловкости от громких слов, от очевидной претензии будить «нас» и показать «нам» пример, говорить от лица общества, потому что слушатель слышит не только слова, но и тон. Это тон человека, «право имеющего» так говорить, отсидевшего более семи лет в заключении и не сдавшегося. Мы понимаем, что Ходорковский имеет право на такой тон. Он заработал это право не тем, что создал успешно работавшую компанию. В этом смысле, многомиллиардный бизнес добавляет весомости его словам не больше, чем овощной ларек словам мелкого московского предпринимателя.
 
Действительную весомость его словам придают решение остаться в стране, не предавать арестованных товарищей, и, конечно, годы, проведенные за решеткой, потраченные на то, чтобы день за днем отстаивать свою невиновность и доброе имя. В конце концов, наши слова весят ровно столько, сколько мы сами за них заплатили. На немногочисленных сайтах, публикующих тексты и мнения оппозиционно настроенных интеллектуалов, мы встретим и более радикальные и значительно более злые, даже издевательские, высказывания в адрес власти. Они веселят, смелости их авторов удивляешься. Но слова, написанные в офисе или дома за компьютером, разбавленные чашкой хорошего чая или кофе, остаются более или менее верной, удачной фразой.
 
Недавно вышел сборник тюремных статей, а по сути – тюремных писем Михаила Ходорковского. Книга статей и интервью Ходорковского – это пример того, как мнения и фразы приобретают значимость. Как человек лепит свою судьбу и растет вместе со своими сроками. Каждый день, проведенный за решеткой, прибавляет веса простым истинам и мнениям, высказываемым Ходорковским. В его выступлениях общеизвестный набор громких фраз, политическая демагогия, постепенно превращается в веское, привлекающее к себе, вызывающее доверие и желание присоединиться и поддержать Слово.
 
В России много тюрем и лагерей. В каждой сидят сотни, а иногда и тысячи зеков. Большинство из них пишут письма. Редкие из этих писем становятся известны посторонним, привлекают внимание общественности. И слава Богу, ведь они пишутся не для общественности. Пожелаем же этим письмам просто дойти до своего адресата и быть прочитанными.
 
11:11 23/03/2011




Loading...


загружаются комментарии