Наедине с Богом

Э-а… Господи… Ну, ты Сам всё видел, правда? Что тут скажешь?

Наедине с Богом
Если Бог хочет серьёзно поговорить с тобой наедине, Он не станет разъяснять что-то походя, вполуха, занимать полчасика твоего времени на кухне или в офисе, где ты думаешь откупиться суетливой и скомканной молитвой, не станет швырять вдогонку тебе знамения и чудеса – Он просто даст тебе устать от собственной сумятицы до полного томления духа, а потом молча войдёт и закроет за Собой дверь.
 
И только тогда, боясь поднять глаза, лихорадочно пробуя откашляться и принять покорный вид, ты услышишь это неповторимое, ни с чем не сравнимое ожидающее и укоризненное Божье молчание.
 
Э-а… Господи… Ну, ты Сам всё видел, правда? Что тут скажешь? Прости, конечно. Прости.
 
Понятно, я должен был сам догадаться, в церкви раз в неделю как следует лично не поговоришь. Тут было столько дел, Ты просто не поверишь…
 
Зрелище жалкое, и, сгорая от стыда, рассматривая носки собственных ботинок, понимаешь, что Ему не это позорище надобно, не твой детский лепет и не насекомые в твоих мозгах. Он не избиратель, не журналист, не дипломат, не сотрудник внутренних органов, и не на хорошие мины при плохой игре смотрит.
 
Поэтому Он молчит – и терпеливо ждёт, пока ты перестанешь суетиться и наконец снимешь с шеи свой серебряный ключик в форме креста..
Господи, ты точно хочешь посмотреть моё сердце?
 
Будто с того света, слышишь своё бормотание: кажется, должно быть более-менее, в общем-то, ничего страшного. Ты же  заглянул пару дней  тому и молчал, я и подумал… Ну прости..
 
Крестик заедает в заржавленной скважине. Руки трясутся, досадно кряхтишь, пробуешь повернуть… и с затхлым душком догадываешься, что и взаправду дела дрянь, хоть и не открывай совсем. О, нет, нет, Господи, не дотрагивайся, не надо, я сам, са-ам!
 
Здесь уже не соврёшь – собственное сердце всё-таки.
 
Прости, Господи! Сюда, конечно, не то, чтобы войти, а и стоять рядом невозможно. Сейчас… Кто бы мог подумать, гм… Постараюсь докопаться.
 
Затаив дыхание, залезаешь, сперва наощупь, потом с головой, ужасаешься, проклинаешь себя – и начинаешь вываливать, куда бы… смердящие грехи, какие-то вывески и проценты вперемешку с газетами и плакатами, подгнившую напыщенность и суесловие, груды скомканных, в нервную клетку, разговоров с родителями, братьями и сёстрами, тонны повышенного тона и ошмётки непереваренного Интернета, всё в плевках реплик, прощания на ветер и раздражённые окрики, малодушные стоны; столько сказанного и не сделанного, столько забытых и обиженных душ, сплошное томление и равнодушие к жизни, и, наконец, общая растерянность – ох, и провалы же, никак не выскребешь до дна.
 
А Он просто стоит перед тобой, держится и молчит, как молчал когда-то перед Пилатом. И ты понимаешь, что Ему так больно, и горишь, и боишься глянуть и увидеть в этом вечном молчаливом Взгляде слёзы, слёзы… в которых ты ни единой слезинки не стоишь.
 
И вдруг, глотая соль, очухиваешься от колоколов Площади Свободы. Собор. Ратуша.
 
Пронзительно и размеренно.
 
Вдруг догадываешься, что ты в самом сердце Минска! Такое место!
 
Сколько времени нужно ещё – месяц, год, десять – чтобы научиться с этого н а ч и н а т ь, а не з а к а н ч и в а ть?
 
И тогда ты даёшь обет начать всё сначала, и решаешь обойтись без лишних слов – чтобы Наконец Услышать Его.
 
16 марта 2011 года

 
 
Свою рукопись политический узник следственного изолятора КГБ Беларуси, прозванного в    народе "американкой" и расположенного в самом центре белорусской столицы, Павел Северинец сумел через три месяца заключения и практически полной изоляции передать в редакцию газеты "Наша ніва". По тексту  прошлась тюремная цензура.
 
 
 
 
Перевод с белорусского Кастуся Знарачана для "Белорусского партизана".
12:45 27/03/2011




Loading...


загружаются комментарии