Генадзь Буравкин: На Совете министров готовили план эвакуации Минска

"Я узнал об аварии не из официальных источников. Пошли слухи…  Был выходной, прекрасный солнечный теплый день, мы как раз только приехали сюда, на дачу. Все зеленое, в листве, - не так, как сегодня. А вечером нам позвонили знакомые и сказали, что, вроде, что-то где-то случилось. Мол, толком никто ничего не знает, но на всякий случай закройте форточки и не выходите на улицу…"

Генадзь Буравкин: На Совете министров готовили план эвакуации Минска
Как и 25 лет назад, Геннадий Николаевич в эти апрельские дни – на даче в Крыжовке. Несмотря на выходной, без дела не сидит.
 
Завидев журналиста «Комсомолки», деловито поясняет: «Сначала побелю дерево, а потом поговорим». В руках известного поэта даже малярная кисть делает мастерские мазки на яблоньке. На постриженной лужайке вместе с хозяйкой спадарыней Юлией трудятся сын и внук.
 
- Я узнал об аварии не из официальных источников. Пошли слухи… - присаживаясь на скамейку возле деревянного дома,  вытирает руки Генадзь Буравкин. – Был выходной, прекрасный солнечный теплый день, мы как раз только приехали сюда, на дачу. Все зеленое, в листве, -- не так, как сегодня. А вечером нам позвонили знакомые и сказали, что, вроде, что-то где-то случилось. Мол, толком никто ничего не знает, но на всякий случай закройте форточки и не выходите на улицу…
 
Никаких экстренных сообщений в СМИ не было. В понедельник я вышел на работу, ко мне прибежали с вопросами сослуживцы. Я позвонил в ЦК партии – никакой информации.
 
- И откуда же вы все-таки узнали о катастрофе?
 
- Вскоре об аварии на ЧАЭС поведало зарубежное радио, в том числе и польское. Оно сообщило про радиоактивные выбросы, а людям рекомендовало покупать в аптеках йодистые препараты.
 
Я стал ловить высшее руководство Беларуси. Но ни 1-го секретаря ЦК КПБ Слюнькова, ни второго секретаря Барташевича, ни председателя президиума Верховного Совета  Таразевича на месте не застал. Но от моей настойчивости уже не помню, чей помощник сдался: «Геннадий Николаевич, по секрету скажу: они все сидят в кабинете у Таразевича. Какое-то о-очень важное заседание».
 
Я тут же набрал номер его помощника: «Мне срочно нужен Николай Никитич (Слюньков. – Авт.)!» -- «Откуда вы знаете, что он здесь?!» Но отпираться не стал и позвал Барташевича. Тот спросил прямо: «Ну че тебе надо?» И между нами состоялся примерно такой диалог:
 
- Геннадий Георгиевич, дело в том, что ходят такие слухи…
 
- Ну ходят, ну и что?
 
- Польское радио передает, что населению рекомендуют пользоваться какими-то препаратами…
 
- Нечего слушать польское, слушай свое радио!
 
- Я-то ладно, но ведь его и другие слушают. Люди звонят, что им отвечать?
 
- А ничего не отвечать! Не лезь, куда тебя не просят. Нам не нужна паника!
 
Тогда самое главное было, и нам это долбили, как дятлы: «Только бы не было паники!»
 
Я позвонил коллегам в Москву. Мне по-дружески, не для цитирования, сказали: «Да, что-то произошло. Насколько серьезно – сказать не можем. Туда выехали специалисты…»
 
«Мы молчали, когда даже Швеция объявила о достигшей их радиации»
 
 
- Но ведь и советские власти в той ситуации не могли молчать до бесконечности! Когда же все-таки руководство БССР признало факт аварии?
 
- Гораздо позже, чем следовало бы. В неведении прошли день, два, три... Впереди – майские праздники, традиционная демонстрация. Зарубежное радио уже вовсю передает о Чернобыльской аварии. Швеция заявила, что радиоактивное облако дошло и до них. У нас – молчание. Начальство требовало одного: что хотите делайте -- только бы не было паники! А чтобы не было паники – надо, чтобы демонстрация 1 мая прошла как обычно: массово, с детьми. Так и было...
 
Затем через союзное телевидение просочилась информация о том, что из Москвы начали уезжать дипломаты. Некоторые ехали через Минск, мы бросились их ловить. На вопрос: «А почему вы уезжаете?» они отвечали: «Нам поступило указание из центра, поскольку произошла беда, грозящая неприятностями для здоровья».
 
Тут я уже начал посмелее нажимать на начальство. И они на меня уже не так злились. Одно говорили: «Ну подожди, из Москвы должны поступить рекомендации, тогда все и скажем».
 
- Ну а ученые, те, кто понимал всю серьезность ситуации, неужели вели себя также?
 
- Специалисты молчали. Но один из них Василий Борисович Нестеренко (в те годы директор Института ядерной энергетики АН БССР. – Авт.), царствие ему небесное, неофициально подтвердил, что, действительно, произошло радиоактивное заражение. Его дача была рядом с дачей Василя Быкова. Нестеренко пришел и сказал: «Василий Владимирович, примите всяческие меры, потому что радиация…» Василь позвонил мне… Нестеренко не только его предупредил, но и пытался достучаться до властей.
 
Второй, кто принял случившееся очень близко к сердцу и поднял шум, был Алесь Адамович.
 
Помню, я шел в ЦК партии и в скверике Янки Купалы увидел Алеся. Пошел ему навстречу. И вдруг вижу – он плачет. Я никогда не видел плачущего Адамовича… Это мужественный человек, партизанил еще мальчишкой, и характер у него был решительный. Я не видел его плачущим ни до, ни после.
 
«Алесь, чего ты плачешь?» Он лишь развел руками: «Я был наверху. По Чернобылю. Они ничего не понимают…»
 
Меня поразило отчаяние Адамовича. Тогда он написал письмо на имя Горбачева. И начал очень решительно стучаться во все двери и всюду, где только мог, выступать по поводу Чернобыля. Чиновники не очень любили его и до этого, а после и вовсе возненавидели. У нас же как? Если что происходило, чаще всего говорили: «Да ничего серьезного, справимся своими силами…» А Алесь криком кричал о том, что Чернобыль – это страшно и надо немедленно что-то делать...
 
«Нельзя делать из людей дураков!»
 
О том, что произошла авария на ЧАЭС, официально объявили только после первомайской демонстрации. Сначала в Москве, потом у нас. Мы пригласили на телевидение министра здравоохранения академика Николая Савченко. Он пришел к нам на запись с текстом, завизированным Слюньковым. Я прочитал эти две странички и говорю: «Николай Евсеич, что же вы написали! Я  не специалист, но такого же быть не может!»
 
Там говорилось, что, мол, нечего тут бояться, потому что человек получает сейчас такую дозу радиации, как при рентгеноскопии. Я говорю: «Так на рентгеноскопии он получает эту дозу мгновение, а сейчас на людей радиация давит постоянно!»  Он замялся. А я ему твердо: «Я не могу это пропустить, нельзя из людей дураков делать!» И вычеркнул своей рукой несколько строчек из утвержденного текста.
 
Министр, конечно, не послушался и прочитал текст полностью. Но у меня же тоже характер. Я позвал режиссера и сказал: «Вот  эти строчки -- вырезать!»
 
Потом я спросил у министра, как защищаться от радиации. Он ответил, что можно выпить немного спирта, водочки или красного вина. А назавтра я прочитал в газетах, что радиация и алкоголь – это смертельно опасное  сочетание.
 
Тогда набирала обороты антиалкогольная кампания. Я все понял, но решил пошутить. Тут же набрал Савченко и наиграно серьезно произнес: «За что вы меня хотели отравить?» А он мне: «Ты что! Ты же знаешь, я тебя люблю! А коллеги говорят то, что им приказано…»
 
 
Известный белорусский поэт Геннадий Буравкин во время Чернобыльской аварии был председателем Гостелерадио БССР. Но даже ему трудно было добиться от чиновников каких-нибудь комментариев, кроме: «Не паникуйте!»
 
- Вы лично ездили тогда в зараженные районы?
 
- Да, в середине мая мы с коллегой Валентином Болтачем поехали в Чернобыльскую зону. Отправились в Брагин. Подъезжаем, а там уже посты.  Не очень серьезные, но все же. И меня поразила одна картинка.
 
Стояла прекрасная погода: солнце, тепло, все зеленое. Слева от дороги поле, посреди тарахтит трактор, оставляя за собой клубы пыли. За рулем -- молодой, красивый, здоровый парень. По пояс раздетый. Жарко же. Мы бегом к нему: «Ты что делаешь? Нельзя раздеваться – у вас же зона! Радиация!» А он в ответ улыбается: «Да ну, какая беда? Я прекрасно себя чувствую!»
 
Именно тогда я понял психологию людей. Они привыкли, что беда – это когда стреляют, кричат, взрывы и дым. А тут все хорошо, солнышко. Я не знаю, что потом случилось с этим парнем, но уверен, что его уже давно нет на земле…
 
В зоне тогда сработали героически. И дезактиваторы, и другие специалисты, ликвидировавшие последствия аварии на ЧАЭС. Даже шоферы, которые возили в зону железобетонные блоки. Мы их видели. Они часто останавливались у дороги. Мы спрашивали: «Хлопцы, чего стоите?» -- «Устаем сильно…» Они одними из первых почувствовали на себе воздействие радиации.
 
Мы побывали на районном радио, договорились, что работать там будут вахтовым методом. Примерно месяц -- один, затем он уезжает, чтобы очиститься, приезжает другой…
 
В Гомель возвращались уже другой, проселочной дорогой. Пора года такая, когда кажется, что весь лес должен звенеть от птичьих голосов! А вокруг – мертвая тишина.
 
Мы остановились у обочины. С собой был примитивный дозиметр. Я зашел в лес. Под ногами -- мертвая кукушка, за ней еще одна…
 
И вдруг председатель гомельского областного комитета по телевидению, с которым мы вместе ехали, кричит: «Геннадий Николаевич, немедленно назад!» Он как раз в армии был дозиметристом. Подбегаю, а дозиметр настолько зашкалило, что он просто разрывается от треска! Такая там была радиация…
 
А потом местные нам рассказали историю. То ли в день аварии, то ли накануне бежали по лесу стада лосей. Неслись напролом, ломая рога. Природный инстинкт гнал животных из этой зоны...
 
«Второй взрыв снесет всю Европу…»
 
Потом стали выступать ученые: и Нестеренко, и Никитченко, и Велихов, и Ильин. Хотя  по-прежнему чиновники пытались сгладить остроту дискуссий. Мол, да, произошла большая беда, но не такая уж и страшная…
 
- Чтобы не было паники, нам рекомендовали чаще гулять на улице. Мол, пусть подчиненные видят: ага, раз начальство не боится быть под открытым небом, значит, не так уж и опасно… - рассказала «Комсомолке» жена поэта спадарыня Юлия. - Мы прохаживались по центральной алее парка Горького. И встретили специалиста: «Если до 9-го мая все будет хорошо, значит, пронесет. Если нет – взорвем всю Европу…». Он опасался второго взрыва на ЧАЭС...
 
- Одно время было жутко, - продолжает Генадзь Буравкин. – Было даже заседание Совмина, где рассматривался план эвакуации Минска. А также Гомеля и Мозыря. На тот случай, если бы произошел второй взрыв. По предположению ученых он мог стереть с лица земли Киев, Одессу, Мозырь и Гомель. Соответственно, волна бы дошла и до Минска. И  тогда белорусскую столицу должны были отселить.
 
Разработали план эвакуации для телевидения и радио. Железной дорогой, машинами. Надо же было передислоцироваться, чтобы продолжать вещание. Такие же планы были и по другим министерствам. Где-то дня три мы жили под такой опасностью...
 
«Именно Чернобыль подорвал Советский союз»
 
 
- Какие политические последствия имела авария на АЭС?
 
- Когда люди поняли, что произошло, родилось чернобыльское движение. По своей силе искренности и массовости мне не с чем его сравнить. Оно было действительно всенародное.
 
Я считаю, что именно Чернобыль подорвал Советский союз. Люди увидели, что у них нет гарантий спокойной жизни. А самое страшное – люди увидели, как им врут. Чернобыль стал толчком. Народ понял: надо быть вместе, надо что-то делать и не стоит безоговорочно верить начальству...
 
Уже много лет после, когда Николай Никитич Слюньков был уже на пенсии, мы с ним встретились на юбилее у одного из чиновников. Слюньков мне сказал: «Геннадий Николаевич, вы, наверное, не можете мне простить Чернобыль…»  -- «Ну что ж поделаешь, Николай Никитич… И вы виноваты, и другие. Не в том, что Чернобыль произошел, а в том, как отреагировали на эту беду…»
 
Он признался: «Да, я чувствую за собой вину... Но перед тобой у меня есть оправдание. Ты думаешь, мне не доложили, что ты из текста, мною утвержденного, выбросил абзац? Доложили. И подсказали, что, мол, надо бы с ним разобраться: что он себе позволяет?.. Но я знал тебя, как серьезного человека, и подумал, что ты, возможно, прав…»
 
«Справимся своими силами»
 
- Беларусь от Чернобыля пострадала даже больше Украины. Когда об этом стало известно?
 
- Довольно быстро. Когда заявили о 30-километровой зоне. В зараженную зону вошли и Брагин, и Наровля, и Хойники. Было принято решение об отселении. Потом начали находить зараженные участки и в других областях, люди поняли, что это уже не 30 и не 50 километров пострадали от радиации.
 
В это время руководители Беларуси отправились в Москву на обсуждение чернобыльского вопроса к председателю Совета Министров СССР Николаю Ивановичу Рыжкову. Там шел разговор: что делать и какие нужны средства. Председатель Совета Министров Украины запросил для своей республики серьезную сумму. Руководитель же нашего правительства сказал: «А мы справимся своими силами». Рыжков тогда еще пожурил украинцев: «Берите пример с белорусов!» А потом, когда стало известно, что Беларусь пострадала больше Украины, обращаться за помощью было уже вроде как неудобно…
 
Мне кажется, что открыто о масштабах Чернобыльской трагедии не сказано до сих пор.  Как потом оказалось, эта закрытость не принесла белорусам пользы. Наоборот. Когда я в 1990 году общался в Америке с генеральным секретарем ООН Пересом де Куэльяром на Чернобыльскую тему, он мне прямо сказал: «Господин посол, я все понимаю. Чем можем – будем помогать. Но, если бы представители вашей страны пришли к нам сразу после трагедии, тогда в 1986-м году, мы могли бы сделать намного больше. Тогда в мире не было других страшных трагедий. А сейчас и наводнения, и извержения, и голод в Эфиопии…»
 
…Пара дней в чернобыльской зоне меня эмоционально очень потрясли. Но я смог написать тогда только одно стихотворение.
 
Ад Чарнобыля ў небе плыве аблачынка.
 
А па лузе ідуць хлапчанё і дзяўчынка.
 
Вецер шастае колкі.
 
Ліпкі дожджык імжыць…
 
І хто ведае,
 
Колькі
 
Засталося ім жыць.
 
Дзяўчанё яснавокае
 
І хлапчук светларусы –
 
Па вясновай зямлі ідуць беларусы.
 
Узіраюцца у неба зусім без апаскі,
 
Каля сцежкі зрываюць паніклыя краскі.
 
І прагрэс перад позіркам іхнім дрыжыць.
 
”А ці будзем мы жыць?”
 
“А ці будзем мы жыць?!”
 
Свой цикл “Брагінская весна -1986” я смог закончить только через два года. Только тогда немного улеглись эмоции от пережитого. В нем я рассказал о борьбе с паникой, о переселении деревень, о пожарных, которые спасли Европу и всех нас.
 
И сейчас Чернобыль живет в моей памяти. Он будет в нашей памяти всегда. И мне странно, что мы нередко на уровне государства начинаем забывать о чернобыльцах, о людях, покалеченных той трагедией. О них нужно не только думать, но и заботиться.
 
Сейчас Беларусь готовится строить атомную электростанцию. Получив такой урок, как Чернобыль, надо было бы это делать как-то умнее, осмотрительнее и человечнее. Я не исключаю, что без нее нельзя обойтись. Но по таким вопросам, я уверен, обязательно нужен всенародный референдум: чтобы узнать, что думает по этому вопросу народ, пострадавший от Чернобыля.
11:17 26/04/2011




Loading...


загружаются комментарии