Зенон Пазняк: "Ностальгия - ужасное чувство. Это невыносимо!"

Сейчас Зенон Пазняк живет в Варшаве. Переживать эмиграцию и бороться с ностальгией былой легенде белорусской политики прежде всего помогает сила воли.

Зенон Пазняк: "Ностальгия - ужасное чувство. Это невыносимо!"
Как Зенон Пазняк переживает эмиграцию? Почему в 18 лет не остался в Москве? За что его исключали из института и почему он не стал актером? "Салiдарносць" предлагает интервью из Варшавы с легендой белорусской политики.
 
- Зенон Станиславович, Вы уже почти 15 лет как покинули Родину. Ностальгия не мучит?
 
- Ностальгия - это первое, с чем нужно научиться бороться на чужбине. Мне в особенности тяжело было в первые годы, где-то до 2000-го.
 
Ностальгия - ужасное чувство. Как тело болит, мы все знаем. А это боль души. Это невыносимо! Никакими словами не высказать, что это такое. Время останавливается. Воспоминания, голоса, картины Отечества овладевают твоей душой и ты не можешь ни о чем другом думать, не можешь ничего делать…
 
Так вот, важно не допустить, чтобы это прошлое давлело над тобой, чтобы эти картины захватили тебя, чтобы этот рай, что остался там, не взял тебя в плен. Ведь его нет. Это иллюзия. Это просто боль твоей души. Самое опасное, что хочется  оставаться в этой иллюзии, существовать в ней, она затягивает, как пение сирен, но в них - конец.
 
Моя жена Галина ходила в Варшаве на вокзал, чтобы просто увидеть поезд оттуда. Этого нельзя было делать. Мне каждый день приходилось проявлять силу воли, чтобы определить для себя о чем нельзя думать и чего нельзя делать! Если с этим не справиться, это может уничтожить человека. От ностальгии страдают многие, не понимая ее природы, я наблюдал, как некоторых людей она превратила в руины.
 
- Что помогло победить Вам?
 
- Прежде всего сила воли. Во-вторых, у меня есть счастливая возможность ездить на Виленщину, свою Родину. Когда в 1997 году я впервые приехал сюда из Америки, почувствовал в душе найвеличайшее счастье. Какой это аромат! На Родине пахнет по-другому! Какое счастье ощущать это! Видеть эту траву, видеть эту пыль, это небо…
 
Видите, я даже не говорю в этой ситуации о быте. В эмиграции очень тяжело выживать.
 
- Где Вы живете?
 
- В Варшаве снимаю квартиру.
 
- Ваша мать сейчас живет в Минске?
 
- В Минске. Сейчас она очень больна, почти потеряла слух. Когда она еще имела здоровье, приезжала ко мне, мы виделись в 1998-м. Но после инсульта, когда ей стала тяжело ходить, это стало невозможным.
 
- У Вас на фронте погиб отец. Ощущали ли вы в детские годы недостаток авторитета?
 
- В детстве у меня было все: материнская ласка, хорошая среда и авторитеты. Найвеличайшим авторитетом был отец - добилась этого мать. Она всегда приводила пример отца: что бы он сделал, как бы он радовался, когда бы я сделал вот так... Дома оставался его дух.
 
Все было свое - куда не пойдешь, встретишь своего человека. Молодежь тогда не съезжала в города, местечко (местечко Субботники Ивьевского района Гродненской области) было переполненное, была своя среда, свои традиции. Чужих не было. Чужие появились позже, в 50-е годы. Это были люди с Востока, и они были совсем другими. Они не ходили в костел, они пили водку, они  ругались матом. Мы их не понимали и не воспринимали.
 
- Это Вы говорите о россиянах или о белорусах с Востока?
 
- О тех, кто говорил по-русски - их было тяжело отличить (в детстве мы по-русски не понимали). Конечно, большинство из них были белорусами из БССР, и в принципе людьми не плохими, но местные называли их "советами".
 
- Вы были комсомольцем?
 
- Когда я заканчивал 10-тый класс, то директор школы сказал: если я не вступлю в комсомол, то не получу аттестат зрелости. Я написал заявление и формально в комсомол вступил. Но сразу же как поступил в институт, выбросил комсомольский билет.
 
- Почему не хотели вступать в комсомол?
 
- Это же зависимость, дурость, чужая идеология, коммунизм.
 
- Вы в то время это понимали?
 
- Это у нас на Виленщине понимал каждый человек, каждый ребенок. Там тогда общество было такое. В пионеры ребят заставляли вступать учителя. У нас в классе из 40-ка учеников было где-то только 7 пионеров - дети учителей и начальников (это 1951-53 гг.). Если кого-то вынуждали, так он не носил галстук. А если носил - то бывало, что ребята его били (говорили: "сними, дурак, а то придут немцы и на галстуке повесят").
 
- Вы уже в детстве ощущали в себе лидерские качества?
 
- В детстве мне было неприятно вынуждать к чему-то человека, диктовать ему свою волю, бить его. Но, как правило, ребята собирались вокруг меня. Само собой так получалось. Я выдавал инициативы, придумывал, что можно сделать… В общем детские годы вспоминаются мне как сфера всепоглощающего добра.
 
Кстати, впервые я почувствовал ностальгию на краткий период в 18 лет. Когда поехал в Москву и две недели жил в чужом для себя городе - мечтал поступать на звездную астрономию, которой тогда увлекался, так же как и фотографией, театром и кино.
 
Но там, в той Москве, совсем другие люди, грубят, злятся, никто не улыбается, все куда-то спешат, бегут, как на пожар. Мне начала грезиться Беларусь, стала болеть душа и все тело, вспоминались даже запахи Отчизны, будто бы тому волку или собаке. Еще немного и казалось бы завыл - так было плохо.
 
Я все бросил, поехал на вокзал, взял билет в общий вагон, ведь других не было, и 18 часов ехал стоя. Как доехал до Смоленска, мне будто какое-то тепло согрело душу, стало хорошо и спокойно.
 
Но тогда, где бы я не был, можно было вернуться в Беларусь. Сейчас такой возможности нет: схватили бы на границе согласно приказу. Я про это уже много говорил, в том числе о примерах Захаренко и Гончара.
 
- В Театрально-художественном институте в Минске ощущали притеснение из-за своих взглядов?
 
- Коммунисты, которые были поставлены во главе института, не понимали психологии студентов, поэтому минимально влияли на них. Это был особенный институт, художественная вольница, студенты жили своей жизнью. Но самых активных, конечно, исключали. Меня исключали дважды.
 
- Дважды?!
 
- Да, дважды.
 
Это был второй курс. Исключили меня по инициативе парткома. По  актерскому мастерству я шел на отлично (ставили даже в пример), но поскольку политически студент оказался неблагонадежным, то после нескольких конфликтов коммунисты быстренько нашли выход. Поставили неудовлетворительно по профильной дисциплине и "гуд бай" - исключили.
 
Как только я перестал быть студентом, то сразу же лишился общежития. А на улице зима. Я попробовал устроиться на работу - нигде не принимают, везде были парткомы. Я оказался в безвыходном положении. Ехать домой было для меня невозможным - жалел маму. Она всю жизнь не знала, и до этого времени не знает, что меня дважды топтали в институте. Они издевались надо мной, а зачем, чтобы мама переживала?
 
Зима, мороз, денег никаких, работы никакой, и ночевать негде! В общежитии же была охрана… Что мы делали с друзьями? Они заходили на второй этаж общежития. Первый свешивался через окно с лестничной площадки вниз, второй держал его за ноги, я хватался руками за руки первого. И меня тянули в коридор!
 
Таким образом какое-то время я ночевал у друзей. Узнал что такое голод. Денег не было абсолютно, не было чего есть. И этот голод продолжался ни день, ни два, а месяцами!
 
После смог как-то устроиться рабочим сцены оперного театра, работал фотографом. Так зиму и продержался.
 
- Но как Вас восстановили в институте?
 
- Я не просто искал работу, я боролся. Считал свое исключение несправедливым, поэтому и к Максиму Танку ходил и к другим. В итоге своим упрямством добился того, чтобы мне разрешили сдавать экзамены на искусствоведческий факультет.
 
- А до этого Вы на каком были?
 
- На актерском. Но актером я бы все равно не был, несмотря на то, что у меня были все данные, в том числе и внешние, и все хорошо шло. Это было не мое - актер несвободный человек, а я не любил подчиняться дуракам.
 
Поступил на искусствоведческий факультет, но голод продолжался. Однажды сидел усталый, а кровь из носа как хлынула на конспекты! Преподаватель сказал: "Выйдите". Я ответил: "Простите, я виноват", и вышел из аудитории...
12:22 12/10/2010




Loading...


загружаются комментарии