Зенон Пазняк: "Защитив честь и достоинство, полюбим свободу" (Фото)

Зенону Пазняку есть что вспомнить: как  его исключали из института и увольняли с работы, о своем эмоциональном срыве и реакции на него ЦК КПБ, о самиздате и кампании по спасению от разрушения Троицкого предместья и Верхнего города.

Зенон Пазняк: "Защитив честь и достоинство, полюбим свободу" (Фото)
Предлагаем продолжение интервью с легендой белорусской политики Зеноном Пазняком, которое он дал "Салiдарснасцi".
 
- Зенон Станиславович, как во второй раз Вас исключали из института?
 
- Я шел на красный диплом. Мы уже сдали сессию, впереди оставались только два госэкзамена и защита диплома. Наша компания собралась отметить это событие в ресторане "Космос". Мы готовимся к отъезду, а тут меня вызывают в ректорат. Захожу туда - там меня  ждут, сидит человек 20. Ректор, полковник КГБ Захаров, который говорит: на вас поступила жалоба от преподавателя научного коммунизма - вы сорвали стенгазету, за то, что она была на русском языке.
 
На самом деле этого не было, глупости придумали (вроде теперешнего "нецензурно выражался"), но что там докажешь. Объявили, что исключили меня из института.
 
Я снова начал бороться. Ректор проговорился людям, которые защищали меня (в частности Максиму Танку), что это был приказ КГБ. Таким образом, он сделал ошибку, какую я использовал по полной. В итоге через год (в 1968-м) у меня вынуждены были принять защиту диплома.
 
- Первая половина 70-х. Вы работаете в Институте искусствоеедения Академии наук. Как Вы тогда представляли свое будущее? Видели ли перспективы для себя?
 
- В Советском Союзе возможности были небольшие, но можно было их использовать. Нужно было закончить институт и работать на свое Отечество, на свою нацию, на свою культуру.
 
Я интуитивно ощущал: эта коммунистическая власть долго не продержится. И решил ее кончине помогать. (Хотя тогда, отмечу, уже почти все думали, что СССР вечный, и Беларуси конец, не поднимется).
 
Начал издавать самиздат. Приобрести печатную машинку в комисионке попросил знакомого, ведь все машинки были зарегистрированы в КГБ, я не хотел, чтобы меня даже видели в магазине.
 
Писал, как в Беларуси уничтожается культура. Тексты мгновенно разлетались по рукам, попадали в творческие союзы - мне помогали несколько человек. У нас не было ни одного прокола.
 
- А работы за что тогда лишились?
 
- Я должен был защищать диссертацию, где анализировал творчество запрещенных деятелей, ученых, среди которых Ластовский, Луцкевич, Олехнович… Диссертацию мне защитить не дали, а из Института уволили в связи с сокращением кадров.
 
Снова я несколько лет сражался. Писал в ЦК КПБ. Был там такой секретарь по идеологии Александар Трифонович Кузьмин - единственный "живой" человек в ЦК, который не боялся "по-человечески" говорить. Но после письма к нему я несколько месяцев не мог попасть на прием. Каждый день звонил его помощнику Шабалину, а мне отвечали: Александр Трифонович занят: то то, то это.
 
Но я же без работы! Меня выручали только друзья-художники. Я делал работы по художественному оформлению (в основном фотографические), они оформляли их на себя и передавали мне заработанные деньги. На практике я проверил истину: не имей 100 рублей, а имей 100 друзей. Братство, дружба - очень большая сила.
 
Так вот, о Кузьмине. Я терпеливый, без эмоций, звоню четыре месяца каждый день. Кто - кого. И вот как-то выслушиваю в очередной раз, что Кузьмин занят, что, мол, у него сидят два генерала в приемной. И тут я сорвался.
 
"Чихать мне на ваших генералов!!! Четыре месяца мне душу травишь! Генералы им важны. Я - на своей земле, а они тут - кто?! Я найду людей, которые воевали и сидели с моим дядей в танке! Я их приведу, я из ваших "ендералов" перья повырываю!".
 
Наорал еще много чего, что, мол, доберусь к ним всем и молчать не буду. Сказал это и бросил трубку. Это, конечно, был срыв. В 30-х меня бы отправили в ГУЛАГ, а может и расстреляли бы.
 
Прихожу на квартиру, где жил, в 11 вечера, а там все перепуганные. "За Вами приезжали на машине. Срочно вызывали в ЦК". Они, по-видимому там испугались, подумали, что наделаю им хлопот (над ними же еще Москва была), а может просто (и скорее всего) совесть заговорила. Завтра меня приняли.
 
Это опять же иллюстрация того, что никогда не надо их бояться, при этом уважая их.
 
- Вас восстановили на работе?
 
- Дали приказ восстановить и вернуть украденную диссертацию. Этот Кузьмин был разумным человеком. Посоветовал в Институт искусствоведения, где у меня остались враги, не возвращаться, а выбрать для работы любой другой институт. Я выбрал Институт истории и стал археологом.
 
- Как Вы защищали от разрушения старые застройки Минска?
 
- Немигу мы не спасли, а уничтожение Верхнего города и Троицкого предместья удалось остановить в середине процесса.
 
В Верхнем городе и Троицком предместье я побывал в каждой квартире. Там жили в основном старые минчане. Власти им говорили: мы все это снесем, а вам дадим новые квартиры. Они и довольны были. Я же объяснял им ситуацию, собирал подписи против разрушения.
 
Когда решался вопрос о Верхнем городе и Троицком предместье, в Москве как раз  проходил съезд КПСС, где любили показуху, показать, что они разбираются с реальными вопросами. Мы решили это использовать и начали срочно собирать подписи среди больших людей против разрушения архитектурных памятников.
Требовалась подпись Григория Романовича Ширмы - светила нашего искусства. А он переехал в новый дом, адрес неизвестен. Разузнали только, что он живет где-то в районе Пулихова.
 
Уже стемнело, а письмо нужно отвозить в Москву поездом вечером, чтобы успеть к закрытию съезда. Что делать? Я разделил парней на две группы, и мы начали ходить по квартирам и спрашивать. Через несколько часов ночью попали к нему! (Кстати, и с Ширмой я был знаком, а по Вильни он помнил моего деда Яна Пазняка).
 
Я попросил Ширму поставить подпись под обращением к Брежневу в защиту от разрушения старого Минска - а это же подпись фактически против Машерова (мракобес еще "тот", это он как раз старый Минск и разрушал). Ширма очень дорожил дружбой с ним, но поставил подпись, и их дружба закончилась…
 
В Беларуси были люди, которые получали звания "народных", ордены, медали, премии - и с потрохами продавались системе. Когда вставал вопрос "язык или квартира", они выбирали квартиру. А Ширма был настоящим белорусским интеллигентом. Он понимал, что сохранение культуры выше личной дружбы с чиновниками.
 
Наше обращение сработало. Из ЦК КПСС спустили по инстанциям указание разобраться.
 
- Как Вы считаете, какова доля Вашей заслуги в том, что Верхний город и Троицкое предместье сохранились?
 
- Думаю, об этом Вам нужно поговорить с другими защитниками и археологами. Но мое ощущение, что если бы я тем делом не занимался, этих памятников сегодня бы не было.
 
- Вы со студенчества занимались литературным творчеством?
 
- Писал немного… Еще при советах в "Полымі" напечатали подборку моих стихотворений.
 
Рассказы и повести в стол писал, они и сейчас лежат.
 
- Вы их не высоко цените?
 
- Как сказать… Надо, чтобы кто-то другой оценил. У меня не было амбиций стать поэтом и писателем. Я писал, потому что писалось (фактически - для себя). Хотя Александр Рязанов мне говорил: давай, пиши, печатай.
 
В 80-е годы я писал больше. Из того вышли две большие книжки - "Глёрия патрия" и уже позже "Дорога". В рукописях остались сотни моих стихотворений, рассказов, повестей. Не было у меня времени их переписать, погибнут - так погибнут. Не об этом забота (когда, как в пословице, - москаль в дом влез).
 
- Литературное окружение хорошо знали?
 
- Да, конечно. Хорошие отношения были с Короткевичем, Быковым, Буравкиным, Бородулиным. Как-то в одной газете встретил фото Максима Танка с матерью (без подписи, конечно). А это же моя фотография…
 
Что было с Зеноном Пазняком дальше, с конца 80-х до середине 90-х, мы помним.


 
- Зенон Станиславович, почему Вы так поздно женились, дотерпели до 50?
 
- Нельзя жениться лишь бы на ком. Многие белорусские деятели культуры и искусства, которые в молодости женились лишь бы на ком, изведали потом проблемы в жизни. Когда в семье жена начинает ненавидеть мужа за белорусский язык, семья разваливается. Например, в 70-х годах (расцвет брежневщины, когда топтали культуру и язык) это была проблема целого поколения "адраджэнцаў".
 
Во-вторых. Может это хорошо, а может некоторые люди оценят это по-другому, но для меня семья была вопросом №2. А вопросом №1 - общественная и политическая деятельность, которая требовала человека целиком. Появилась бы семья - возник бы выбор: либо-либо.
 
Мне повезло (хотя и позновато). Я мог бы и не встретить такую личность, как Галина. Она для меня и любовь, и жена, и друг. Где я, там  и она. Как я думаю, так думает и она – все на двоих. Почему повезло? Потому что, по-видимому, никакая другая женщина не выдержала бы такой жизни, которая выпала на ее долю (о себе не говорю - я должен терпеть).

Галина Пазняк
 
- Какой период своей жизни Вы считаете наиболее счастливым, а какой - наиболее тяжелым?
 
- Когда теперь думаешь, то все самое тяжелое - оно самое дорогое. Тогда было тяжело, а теперь рассуждаешь: и хорошо, что ты это пережил, ты много о чем узнал. Я за все благодарен Богу. Я выдержал, я не сломался. Для меня это счастье — вся моя жизнь. Не надо бояться. Бог дает человеку столько, сколько он может выдержать.
Но наивеличайшее счастье, которое дал мне Бог - это осуществление мечты всей жизни - достижение и переживание независимости Отчизны.
 
- Какой совет дадите тем, кто сегодня в Беларуси ощущает притеснение и репрессии из-за политических взглядов?
 
-Я думаю, в Советском Союзе было тяжелее. Не было частной собственности, никакой возможности свободных денег, нельзя было продать вырощенное своими руками, существовала жесткая прописка, был тотальный контроль. И люди не ломались.
 
Как бы то ни было, сейчас у белоруса (как бы его не давили) есть больше возможностей сражаться. А сражаться надо за свое, прежде всего, за свою честь и свое достоинство. Защитив честь и достоинство, полюбим свободу.
 
Фото: svaboda.org, Сергея Костина, bielvied.org, reginaz.livejournal.com, "Народная свобода"
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
12:46 19/10/2010




Loading...


загружаются комментарии