Держитесь, мамы! Ваши сыновья вернутся...

19 декабря 2010 года разделило жизнь многих белорусских матерей на "до" и "после". После вынесения приговоров десятки обычных белорусских матерей стали матерями политзаключенных. "Только два раза – при рождении и смерти ребенка – мать слышит свой собственный крик как бы со стороны", полагала Айседора Дункан. Полемизируя с американской балериной, могу утверждать, что три – в момент объявления приговора суда о лишении сына свободы. Неслучайно последними словами в зале суда кандидата в Президенты Андрея Санникова, самого старшего в пятерке осужденных "декабристов", человека действительно мудрого, были "Берегите маму".

Сразу после арестов связующей нитью матерей и сыновей стали письма. "Мама, тебе не за что опускать глаза, когда тебя спрашивают, где я", – написал в своем первом письме к матери Елене Никита Лиховид. "Счастьем было получить первое письмо сына из СИЗО, счастьем, сравнимым с его рождением, – призналась мама политзаключенного Эдуарда Лобова Марина.

В письмах появилась возможность сказать матерям то, о чем никогда не сказали бы сыновья в обычной жизни, руководствуясь строгими социальным предписаниями о том, каким должно быть поведение мужчины. Спустя несколько месяцев заключения в письме к матери тридцативосьмилетний политзаключенный Дмитрий Дрозд признался: "Мама – ты у меня единственное ценное на земле". Под этими словами, я убеждена, подпишутся все "декабристы". Письмо Дмитрия с его согласия я привожу целиком.

Письмо маме

"Ребенком я был достаточно "диким" – не любил "телячьи нежности": обнимания, поцелуи, ласковые слова, считая обязательным демонстративно вытереть щеки после всех этих "лобызаний". С возрастом и эти проявления ласки были сведены к нулю. Разве что перед долгим расставанием, например, перед моей поездкой "дикарем" в Африку или "гастербайтером" в Москву, где я пропадал по полгода, а то и дольше, мы обнимались с тобой, мама, в прихожей. Так было и 19 декабря 2010 года. Я знал, куда я иду. Что к Минску стянуты войска, что в городе водометы для разгона демонстрации... И это на 10-20-градусном морозе... Знал, что не дрогнет голос у главнокомандующего, приказывая открыть огонь или воду. Я не знал, вернусь ли я домой. Было страшно, и ты не пускала меня. Точнее, зная, что меня не остановить, сделала попытку задержать. Но я ушел, взяв с собой мегафон – тот самый, что потом будет мелькать на видео и упоминаться в обвинении и приговоре.

Потом были десять суток в Жодино, месяц свободы и еще одно прощание в прихожей на виду у двух работников милиции, приехавших в семь утра, чтобы вызвать меня как свидетеля. И долгий путь в полгода от СИЗО-1 до ИК-2... Не знаю, сколько слез ты пролила за это время, сколько раз домашние просыпались от твоего плача, сколько раз ты сбивала невероятно высокое давление, сколько раз вызывали "скорую"... Ты не пишешь мне об этом, оберегая от боли, что тебе сейчас очень плохо, очень тяжело, но не случайно в письмах замелькало "лечь на обследование". Знаю, как ты боишься врачей и ляжешь в больницу только в самом крайнем случае. Страх твой вполне обоснован: неверные диагнозы, неудачные операции и ранние смерти преследуют нашу семью. Твоя мать, отец и старший брат умерли в результате медицинских ошибок. Твой муж – мой отец – умер скоропостижно, не дожив пару дней до своего сорокалетия. Тогда мне было 18, теперь почти как ему – 38 лет, и если верить приговору, свое сорокалетие я встречу на зоне.

После смерти мужа ты так и не вышла второй замуж, твоей жизнью были и есть твои дети – я и сестра Наташа, а теперь и внуки Леша и Илья. Ты всегда говоришь: "Для меня счастье, когда все дома". Знаю, как ты мечтаешь, что я женюсь, как хочешь дождаться внуков. Но теперь я далеко от дома, еще дальше от осуществления твоей мечты.

Хоть так часто ты не понимала меня: моих стихов не читала, не разделяла желание окончить вуз, издать книгу, не приветствовала мои траты денег на путешествия и книги вместо ремонта, мебели и одежды. Но ты всегда понимала: это мое решение, моя жизнь. И теперь мне хочется верить, что когда многое из задуманного мной удалось, ты хоть чуточку гордишься мной и рада, ведь я жил так, как хотел, я был счастлив. И даже теперь, когда я на зоне, получая сотни и тысячи добрых слов с разных стран мира от самых влиятельных людей планеты, надеюсь, ты понимаешь, что мы правы.

Страшно признаться почти в 40 лет, что для меня сейчас единственное ценное – это ты, мама. Что уже в возрасте, когда сам мог стать дедом, как маленький мальчик боюсь, что с тобой может что-то случиться. Когда-то давно в детском саду на вопрос воспитательницы, чего бы мы попросили у волшебника, когда все наперебой закричали: "Игрушки, мороженое...", я сказал: "Хочу, чтобы мама никогда не болела и не умирала...".

Сейчас сотни забот легли на тебя. После тяжелейшего для тебя испытания – моего суда и приговора, когда, казалось бы, что хуже уже некуда, жизнь нанесла тебе еще один удар: на трассе Гродно – Минск был найден мертвым твой младший брат. Причина смерти не установлена. Потом смерть мужа тети, и опять похоронные хлопоты... Как ты все это выносишь? Где такая маленькая, слабая берешь силы? Знаю, как часто из-за болезни ты не можешь дойти до нашего магазина и возвращаешься с полпути, почти теряя сознание. Знаю, что куда б ты ни шла, у тебя всегда с собой лекарства. Знаю, каким подвигом было для тебя приехать ко мне на суд, чтоб увидеть меня в наручниках и в клетке, а потом, так боящейся замкнутых пространств, приехать на свидание со мной на "Володарку". Знаю, что сейчас, когда рухнуло "экономическое чудо", ты, пенсионерка, пошла на работу, чтоб выжить и помогать мне. Благодаря тебе я сегодня пил чай с конфетами. Знаю, что вряд ли ешь их сама, отказываясь от вкусненького в пользу детей и внуков. Твоя способность к самопожертвованию ради близких, любимых, безгранична, твое умение создать для них уют, материальный (никто так вкусно не готовит, как ты!) и психологический, невероятна! У тебя нет врагов, тебя очень сложно разозлить, ты всегда выслушаешь и дашь совет. И я знаю, что преследуя свои цели, я смог и смогу в жизни очень многое, но не смогу любить так, как умеешь ты – просто, ежесекундно, как дышишь. И эта любовь к нам, детям, внукам, и есть твоя жизнь. И никто и никогда не сможет любить меня – такого сложного – так, как ты. Пока есть ты, я не одинок. И даже здесь, на зоне, однажды в окне я увидел тебя. Это была даже не секунда – мгновение. Плохое зрение, игра света и тени, блик в стекле... Я не знаю, что это было, но я увидел и узнал тебя. Точно так, возвращаясь поздно вечером, я видел свет в окне на кухне и знал, что ты ждешь меня, чтоб я не лег спать голодным. А что я могу сделать для того, чтобы ты была счастлива, чтобы хоть на минуту ты засияла от радости, и мы радостно обнялись уже не перед разлукой? Может быть, мои слова придадут тебе немного силы, и ты, как бы ни был долог мой срок, дождешься меня. И мы все будем дома, и ты, моя матулька, будешь счастлива и спокойна".

13 августа 2011 года Дмитрий Дрозд вышел на свободу. Вечером этого же дня он обнимал свою маму.

Держитесь, мамы политзаключенных, будьте спокойны! Ваши сыновья тоже вернутся...

24.08.11 11:53



Cервис комментирования Disqus позволяет легко авторизоваться через фэйсбук и твиттер, а также напрямую в Disqus. Даёт возможность репостить комментарии в фэйсбук, а также использовать изображения. 
Подробнее читайте здесь.
Ветеранам Клуба Партизан, мы оставляем и старую форму авторизации.
 
загружаются комментарии

Людмила Мирзаянова